В Иркутске устроили для нас баню. Вернее около Иркутска. Теплушки встали. Вечер. Темь. Пришли от начальника эшелона, предлагая идти в баню. И характерно: были которые наотрез отказались. И вот пошли. Построились, кажется, попарно, женщины впереди. Кто-то вел. Ночь, снежное поле, вдали огоньки какого-то селения. Вошли в полутемное, теплое, парное помещение. Вроде вестибюля бани. Женщины-банщицы. Предложили раздеваться.

И у многих в глазах страх. Все время чего-то боялись, чему-то не верили. А ну всех убьют и вещи отберут? А ну баня только комедия? Женщины давали указания. Берите, мол, каждая железное кольцо, продевайте в него вашу одежду, которая, пока вы моетесь, будет подвергнута санобработке. И это вызвало страхи, и некоторые отказались и так и не помылись… А мыться было такой радостью. Потом надели горячую и чистую одежду. И в теплушке показалось даже уютно после бани. Что-то поели. А напротив сидела грязная Карукес и грязная жена Подгурского, которые так и не мылись. Вещи свои стерегли.

Омск. Ездили с Юрой и Ромой смотреть город. Когда вернулись, в теплушке чужая, хорошо одетая в шубе и платочке, дама при нашем появлении замолкла. А видно держала речь, стоя посредине. Сели мы с Юрой наверх к себе, ноги на весу, курим. Дама успокоилась, продолжает. Ужасы о жизни репатриантов первой или второй очереди в Омске. «Хотела вас предупредить, чтоб вы не ехали».

Не могу сказать, чтоб я не верила ей, чтоб сама не испугалась того, что ждет меня. Но после ее ухода мы с Юрой дружно и злобно начали рассеивать вызванную дамой панику. Нас с Юрой в теплушке, кажется, ненавидели. Во всяком случае противоположная полка. Рома был в общем на нашей стороне, но не так яростен, как мы. Его жены и мамаши, их дурного влияния с нами не было, ехали отдельно классными вагонами.

А все-таки, куда я ехала, чего ждала? В Свердловске обрадовалась, что есть приличное кафе, мраморные колонны, ресторан ВТО, где мы в первый вечер приезда, продав каким-то спекулянтам на вокзале наши часы, долго и много ели… В Казани, попав на какое-то заседание Союза писателей, обрадовалась ужасно, услыхав речь не только интеллигентную, но умную: говорил человек куда образованнее меня. Значит, ждала все-таки серости, дикости…

Но характерно и важно то, что мы — Виталий, Юра, Лундстремы, я, все время стремились и находили хорошее, и радовались этому. Вот см. мои записки тех казанских времен. Многое умиляло и трогало. Помню летний вечер в Шаланге под Казанью, лес, Волгу, мы с Маргаритой Ожиговой пошли на «круг», где молодежь танцевала, пошли, ибо от клопов не могли заснуть. И там какие-то студенты, знакомые Маргариты, провожали нас на пароход, мы решили ночью уехать. Провожая, всю дорогу пели. Запомнились слова какой-то песни: «О милой На…, о милой Настеньке моей». И помню свое чувство радости и умиления, вот этого ощущения себя у себя, среди русских. Я ужасно любила тогда этих студентов, и эти песни, и ночь, и Волгу и радовалась тому, что я здесь. И всегда тянуло меня к «здешним» людям, а не к шанхайцам, и моих ребят тоже. Вот эти гнусные разговоры некоторых шанхайцев: «мы» и «они» были предметом ярости на долгие годы…