И эта позиция пусть иногда и неверная, куда была лучше, куда достойнее, чем позиция тех, кто неизвестно чем и неизвестно почему «возвышался» над здешними советскими людьми. «Они не понимают, — говорила, например, Лилька Вертинская, — они не умеют одеваться, у них нет вкуса» и т. д. То, что приводило меня в ярость.

Я вспоминаю все это теперь, когда после долгих лет снова увидела шанхайцев, таких, с которыми я ехала когда-то, таких, которые тряслись над чемоданами и всё не верили, и всё боялись. Я была на днях у Бородина и у его жены. Ковры, красного дерева рояль, час дня, предложили коктейль. Я чувствовала себя во враждебной атмосфере. Заслужила ее романом, главным образом. «Вы написали об эмигрантах с их точки зрения». Опять «их» опять «они»! Я сказала: «Это и моя точка зрения». Они не поверили. Они никогда нам не верили ни мне, ни ребятам. Они считали, что мы ловко подслуживаемся.

Они крали пирожки и борщи, сидя в Китае на французской концессии. Они пьют коктейли и вспоминают «тиффины», сидя среди снегов Пушкина. И уж, вероятно, собираясь вместе, говорят, что «они не умеют», «они не понимают»… «И эти очереди»… И злятся, что их недостаточно ценят…

Дело тут видимо в том, что они смотрят на Россию как на что-то им, в общем-то, чуждое. Критикуют как зрители.

Предыстория

Предыстория

Победа СССР над Германией еще больше подняла престиж нашего отечества в определенных кругах запада. А нам-то, русским, выросшим за границей, сладок был взгляд на нашу родину, как на всеобщую избавительницу, лестно было стать гражданином этой страны, а главное, главное, кончились наши бесприютные метания, наконец мы поняли во что нам верить, куда стремиться, нашли точку приложения своих сил, обрели почву под ногами. Велика была гипнотическая сила страны победившего социализма и лично товарища Сталина…

«Нам здесь живется легко, — пишу я матери осенью 1948 года, — потому что мы ВИДИМ, ВИДИМ и понимаем, что происходит в нашей стране, ее стройку, ее гуманность, ее человеческое отношение…»

Сегодня я думаю: как вязались в моей голове слова «гуманность» и «человеческое отношение» с изчезновением милейшего профессора названного «повторником», с известиями об арестованных репатриантах? Я, видимо, ухитрялась это не связывать, поддавшись влиянию газет, кричавших о происках империализма, о космополитах, о бдительности. Страшны были газеты той зимы! Страшным газетам хотелось верить, чтобы не пошатнуть, не сдвинуть, не нарушить ту прекрасную гармонию, которая поселилась в моей душе…

«Поразительно, какие здесь милые люди, я просто отдыхаю от шанхайской грубости и хамства. Все со мной говорят так уважительно!»