— Лес же вокруг какой, — не согласился он, осматривая густой березник, что высыпал на холме, и красивые сосенки в низине. Среди деревьев попадались поросшие полынью ямы и кирпичные ко́міны. — Наверное, партизанские землянки…

— Шиповник на них не успел вырасти, — заметила Полина Андреевна. И только теперь Машеров увидел кусты сирени, дикого крыжовника и перекрученные, изуродованные под тяжестью веток лесных деревьев яблони-калеки.

Они подступали к кирпичному фундаменту. Значит, здесь хаты были и садочки при них.

— А вот и колодец, — показала Полина на покрытую мхом деревянную кадку, что еле виднелась из травы. — Запущенный, а вода струится, серебрится.

Она наклонилась с банкой над колодцем-родником, чтобы набрать воды, и вдруг отступила назад, словно испугавшись.

— Там человек, — показала она на красно-бурую печь, где когда-то, видно, был печной шесток.

Машеров увидел старика в ватнике и кирзовых сапогах. Сидел он в печальной позе, спиной к грибникам, так что лицо нельзя было рассмотреть.

— Эй, товарищ, может, нездоровится и помощь нужна? — позвал Машеров незнакомца.

Тот не спеша поднялся, сделал шаг навстречу грибникам и утопленным голосом проговорил:

— Помощь не надо. Я дома…

Петр и Полина удивленно переглянулись.

— Здесь мой дом, а это все — Хатынь, — старик показал рукой на бывшие усадьбы. — Немцы сожгли. Здесь лежат мои сыновья и дочери, здесь и жена … Слышу, кто-то аукает в лесу. Вот и подался сюда. Может, кто отзовется. ..

— Как вас зовут, дедушка? — поинтересовалась Полина.

— Иосиф Каминский я, и отец мой был Иосифом. Ковалем до войны работал здесь. А вас, Петр Миронович, я узнал, так что представляться не надо. Догадываюсь: рядом жена и дети ваши…

— Иосиф Иосифович, расскажите, пожалуйста, как все это было? — попросил Машеров.

— Говорят, батальон Дирливангера сжег Хатынь. Вся мразь тогда лютовала, а он особенно. Каратели налетели ночью 22 марта 1943 года как разбойники… окружили деревню, разграбили все. Забирали даже детские носки, ведра, кружки. Я тогда и подумал, что, выходит, плохие дела у Гитлера и его рейха, если старые вещи понадобились. Награбленное погрузили на машины, а жителей согнали в гумно и подожгли. Люди рвались на улицу, а их в упор расстреливали. Я бросился спасать своего сына — Адаську — его прошила автоматная очередь, и он утих на моих руках. Стреляли фашисты и в меня, когда я, обгоревший, выкатился из горящего гумна. Заслоняя Адаську, я сначала и не заметил, что пуля прошила мое плечо. Я прижался к сыну в борозде, и они посчитали меня мертвым…