Пионервожатая, продолжающая работать в школе в своем прежнем качестве, эпизод с галстуком категорически отрицала. По ее мнению, Андрей сам не хотел вступать в пионеры: ни одного общественного поручения не выполнил, барельеф Галилея за него сделала мать, «локоть к локтю» с классом не был и, кроме того, за ним «еще что-то числилось, я, к сожалению, не помню, что именно».

Зато помнила, как выяснилось, директор школы Клавдия Ивановна Шеповалова. Не вдаваясь в подробности, она рассказала мне, будто Малахов и еще один ученик, «тоже отпетый», забрались в кабинет физики, их заметила уборщица, они кинулись бежать от нее, а потом, доставленные к директору, упорно твердили, что «какая-то училка» велела им повесить в кабинете плакат, но объяснить, почему в таком случае они бежали от уборщицы, не могли. «На общем плохом фойе поведения Малахова, — сказала директор, — история показалась нам подозрительной, и мы решили воздержаться от приема в пионеры». — «Простите, Клавдия Ивановна, — сказал я, — этот эпизод мне тоже знаком: Малахов с Володей Кляровым, прозванным Скобой и впоследствии осужденным по одному с Андреем уголовному делу, украли в тот день из кабинета физики реостат и продали его лаборанту из техникума, что соседствует с вашей школой, за один рубль…» — «Вот видите!» — почему-то обрадовалась, прерывая меня, Шеповалова. «Однако, — продолжал я, — этот случай относится к тому времени, когда Малахов учился в шестом классе, а не в четвертом». Немую сцену, затем последовавшую, я опускаю.

Евдокия Федоровна, конечно, лучше других знала истинную причину, по которой Андрей не был принят в пионеры, но ограничилась фразой: «Он был недостоин».

Итак, каковы впечатления у читателя? Предшествовали событию серьезные раздумья школьного коллектива о судьбе ребенка? Справедливо решение или нет? А если справедливо, то случайно или не случайно? В какой мере это почувствовали в семье Малаховых и сам Андрей? И, наконец, на какой воспитательный эффект могли рассчитывать в школе?

Приблизительно с этой суммой вопросов я обратился к «последней инстанции» — к Андрею, уже находящемуся в колонии. И понял главное: если бы его приняли в пионеры, факт приема, возможно, не оказал бы на него такого решительного влияния, какое оказал отказ. Во всяком случае, его версия независимо от степени своей достоверности в полной мере содержала весь воспитательный «эффект». «Почему не приняли? — сказал Андрей. — А очень просто. Из-за макарон! Дуся тогда еще сказала, что не видать мне пионерской организации как своих ушей!»