До хутора было пять километров, мы одолели их на одном дыхании, и в первом же доме, куда зашли, хозяева — старик со старухой — что-то слышали про самолет, а что — уже сами не помнят. Вмешалась в разговор их невестка, вернувшаяся с огорода: «Самолет, гутарите? А вон там, где вытяпкали межу, он и лежал! Мы диты были, ну и натаскали с него слюды для бус. Уже и война кончилась, а он все лежал… Пошли, покажу!» Однако к самолету мы сразу не пошли, а сначала женщина проводила нас к Медведевой: «Точно, она как раз видела, весь хутор знает». По дороге, узнав, что мы ищем летчицу, женщина поинтересовалась у Валентины Ивановны: «Сродственница ваша?» — «Не только моя, — сказала Ващенко, — ваша тоже. Всем людям родственница».

Мы перешли по бревну речушку Отривку, женщина вела нас самой короткой дорогой, и через десять минут оказались у дома Медведевых. Хозяйки не было, только ее муж Иван Яковлевич, и он, прервав свои дела, с готовностью взялся проводить нас в поле, где супруга собирала кукурузные початки. Мы двинулись дальше, попрощавшись с первой провожатой, и Иван Яковлевич говорил дорогой: «А что? Точно, жинка видела! Бой, говорила, сильный был, самолет загорелся, а летчинка прыгнула с парашютом, летит — и горит! Упала. Диты, конечно, к ней, а тут немцы, обступили и никого не пускают. Так вроде и сгорела на глазах у детей. У нее будто черные перчатки были…» — «А волосы?» — «Что волосы?» — «Какого цвета?» — «Да я не знаю, я ж не видел. Жинка вам скажет».

Вот что сказала нам Екатерина Порфирьевна Медведева: их было семь душ у матери, и однажды мать отправила ее к тетке в соседнее село за картошкой. Было Екатерине тогда лет тринадцать, и ничего она не боялась. Пришла к тетке, а в небе — бой. Детям — зрелище. Вдруг видят: дымит самолет. Дотянул он до края села и в землю! Никакого парашюта не было, это Иван напутал. Дети, конечно, туда, и она с ними, но немцы сели на легковую машину и на два мотоцикла. Прибежали ребята. Лежит на земле, возле разбитого самолета, девушка. Без ног. Ноги были, но вроде «отбитые», а в том месте, где «отбитые», что-то еще тлело. Конечно, мертвая. А второго летчика, еще живого, немцы вроде бы уже куда-то увезли. «Как второго? Их разве два было?» — «Чего не видела, говорить не буду. Так немец сказал, он по-русски немного балакал». Когда немцы ушли, летчицу там же и похоронили. «Когда это было, Екатерина Порфирьевна?» — «Мабуть, в конце августа». — «А не в начале?» — «Да нет, в конце, перед самым освобождением». — «А где все случилось?» — «Да у Камышовки, если ехать по шляху мимо Снежной и мимо Успенского, где дома с белого камня». — «А волосы, Екатерина Порфирьевна, не помните, какие были у летчицы?» — «Не помню. Да мы, дети, и не глядели. Страшно было. Небольшая она была, маленькая, невеличка, пальчики коротенькие, а сама полненькая…»