За четыре года многое изменилось. Отношения с Советским Союзом ухудшились, ядерное оружие стало краеугольным камнем новой американской политики сдерживания, ядерный арсенал США разросся до 100 единиц, причем на вооружение поступали все более мощные бомбы. Возник вопрос: какой эффект возымеет новое оружие гигантской силы, если оно будет создано, для национальной безопасности США?

Девятого октября 1949 года Оппенгеймер отправился в Кембридж, штат Массачусетс, на заседание комитета попечителей Гарварда, в который его избрали весной того же года. Он остановился в доме Конанта на Квинси-стрит. Между Робертом и ректором Гарварда «состоялась длительная серьезная дискуссия, не имевшая, правда, никакой связи с Гарвардом». Оба знали, что в том же месяце им предстоит выступить с рекомендациями относительно супероружия на заседании консультативного комитета КАЭ по общим вопросам. Поэтому они, естественно, дали волю своим опасениям, и Конант заявил, что скорее умрет, чем допустит создание водородной бомбы. Конанта возмущало, что цивилизованная страна вообще могла рассматривать изготовление столь мерзкого, смертоносного оружия. Он считал его инструментом геноцида.

Двадцать первого октября, получив сведения о ходе термоядерных исследований, Оппи написал длинное письмо Конанту. Он признал, что на момент их последней встречи «я склонялся к тому, что супербомба может сыграть свою роль». Он был по-прежнему уверен, что «в техническом плане она ненамного отличалась от того, что мы обсуждали больше семи лет назад: это оружие не имеет четко определенной конструкции, сметы, способов доставки и военной пользы». Единственное, что изменилось в стране за семь лет, так это общественный климат. Оппенгеймер указывал, что за работу взялись «два опытных пропагандиста — Эрнест Лоуренс и Эдвард Теллер. Проект много лет был любимым детищем Теллера, а Эрнест был убежден, что нам следует извлечь уроки из операции «Джо» [ядерных испытаний в СССР] и что русские вскоре сами создадут супербомбу, так что было бы лучше успеть раньше них».

Оппенгеймер и остальные члены консультативного комитета по-прежнему считали, что создание водородной бомбы столкнется с большими техническими преградами. В то же время Роберта и Конанта глубоко заботили политические последствия появления супероружия. «Меня по-настоящему беспокоит то, — писал Оппенгеймер Конанту, — что эта вещь захватила воображение депутатов конгресса и военных как единственный ответ на проблему продвижения русских [в области разработки атомного оружия]. Выступать против разработки такого оружия было бы глупо. Мы всегда знали, что его придется создавать. <…> Однако то, что мы полагаемся на него как на средство спасения страны и мира, представляется мне крайне опасным».