Однако никогда в дневниках нет флуктуаций артистической воли как таковой, воли артиста как ее понимал, скажем, наш серебряный век. Впрочем, художник для Тарковского – менее всего артист. Он – транслятор духовного (если пользоваться словом, давно уже, увы, ставшим для большинства стертым и пустым), для чего душа должна быть обнажена. А обнажается она лишь в обморочной тишине одиночества. Ни в коем случае не артистического, не актерского. Лишь там человек снова обретает начатки магического в себе. Пробуждает в себе отдельные полузабытые звуки некой мелодии, которую изначально играл в нем его интуитивный маг. Как это происходит, отчасти, уже с Крисом в «Солярисе». А Сталкер уже откровенно магический герой, чья судьба выстроена как судьба «распятости».

Распятость для Тарковского есть путь самоотлучения от уюта плотского благополучия, от уюта так называемых чувств (а на самом деле интеллектуальных проекций сознания), который связывается не просто с эмоциональным комфортом, но с идиотическим сомнамбулизмом. Распятость – это путь бегства от иллюзии реальности, то есть от морока, полонившего нас, нынешнюю расу химерических (на языке Тарковского – протезных) людей. Людей, живущих агрессивными интеллектуально-волевыми пульсациями: проектами, хаотически сменяемыми мыслями, знаниями, концепциями, фантазиями и т. п. симуляциями познанья и «прогресса». Заключенных в этом плотном словесно-символическом коконе и потому отрезанных от реальности, восстанавливаемой Тарковским визуально-тактильно такт за тактом, атом за атомом. (Разумеется, Тарковский восстанавливает не саму реальность, задача непосильная, но мерцающие ее проблески, а иной раз и брезжущий силуэт ее). Герой режиссера бежит из мирка, в котором обустраивается человек-артист, тонко изукрашивающий этот суррогатный мирок талантливыми картинками, ритмами, позами, жестами, телодвижениями и пассами; демонстрирующий обыкновенным людям свою способность использовать приемы искусства. Совершенно неприемлемое для Тарковского проституирование дара. Искусство для него начинается с аскетики. С минимализации эффектов и всех накопленных культурой приемов, которые на предсказуемом автоматизме выбивают из зрителя «эмоции» и «суждения». Но собственно работа художника начинается с самодвижения в сторону освобождения своей собственной души от слишком плотной материальной оболочки, делающей существование души либо миражным, либо полуобморочным. Освобождение души от материального морока, в котором она придушена. Акты этого освобождения, этих попыток художник воссоздает на экране, пытаясь и себе тоже помочь этими актами. Потому такой особый характер этого самообнажения. Эти акты нельзя просто созерцать, нельзя быть в стороне и наблюдать их со стороны. В этом случае художник чувствовал бы себя в роли эксгибициониста, то есть в роли ему категорически не свойственной. (Ибо как приватное лицо Тарковский – в высшей степени утайник, ненавидевший публичность и светскость). В этих актах надо соучаствовать.