Рим, 21 апреля 1982: «Сейчас здесь в одном кинотеатре идут по очереди мои картины. Зашел разговор (с советским послом в Англии. – Н.Б.) о кино, о зрителях. Об итальянцах и об американцах, и я подумал с ощущением стыда о том, что люди приходят в кино и смотрят мои фильмы. Со стыдом, потому что все, что я делал, это не кино, и не надо мои картины смотреть. Их надо переживать вместе со мной. Но кто же способен на это? А так – стыдно…».

Высказывание парадоксальное уже потому, что Тарковскому давно негласно присвоен статус созерцателя-эстета. Ведь его картины сотканы из тончайшего баланса эстетически градуированных элементов, отточенных и взвешенных до каждого полумгновенья и малой детали. Картины, где психологическому натурализму попросту нет места и где процесс фильма в значительной степени построен на удержании глубины зрительского созерцающего (внеинтеллектуального) внимания к текстуре экранного изображения. Тарковский возрождает в нашем созерцании качество благоговения к малому и мельчайшему, к тихому и тишайшему, к бедному и беднейшему, ибо вещный мир (живущий у него в «сакральном времени») и человек, удостоенный высокого статуса такой вещи, встают перед зрительским оком словно неведомость перед пришельцами из иного измерения. «Взгляд Пришельца» – любимая метафора режиссера.

И тем не менее даже такой медитативной созерцательности Тарковскому недостаточно. Потому что: «Все, что я делаю, это не кино…» То есть не то, что понимается в наше время под «кино». Это не то, на что надо смотреть, глазеть. В этом надо присутствовать. Однако в этом невозможно присутствовать как в обычном кинофильме, где задействованы «чувства» и человек втянут в «переживания», в психологические борения и конвульсии этих борений. Переживания, которые предлагает Тарковский, особого рода. Это переживания человека, уже оторвавшего свою душу от ее чувственно-эмоциональных привязок. Это переживания глубинно-донной сферы души, то есть души в ее приближенном к духу качестве. Ведь за душу в экосистеме Тарковского идет непрерывная борьба, и борцов двое: тело и дух. Соответственно, есть в нас телесно-душевная эмоциональность (и комфортность) и есть душевно-духовная чувственность. Но кто же, спрашивает Тарковский, способен сопереживать чувствам Сталкера или чувствам Горчакова? Глазеть на них – да. Но сопереживать? Сопереживать персонажам, которые добровольно рушат вокруг себя защитную стену, лишают себя прочной телесной уверенности в реальности материальной матрицы? Сопереживать людям, постигающим доминанту телесно-словесного в себе как морок и плен, как тюрьму и капкан, побуждающим себя вступить в то устрашающе-неизвестное одиночество, где душа предощущает свое исконное царство? Для этого нужно немало самому уже продвинуться в похожем направлении. Но ведь там начинается сфера «сакрального». Только там. Но ведь там дуют ветры вневременного…