И напротив, романтические враги испанской империи и вообще порядка и государственности — пираты у Гумилева не представлены. Знаменитые гумилевские «Капитаны» посвящены не пиратам, а открывателям новых земель — Колумб и Да Гама, Кук и Лаперуз… И там нет анархической романтики, напротив — есть поэзия подавления бунта.

Когда Гумилёв между строк упоминает флибустьеров, он именует их «королевскими псами», то есть опять же связывает с монархией.

Хотя Гумилёв не избежал общих для его эпохи увлечений мистикой и оккультизмом, характерно то, что это была за мистика. Он подпал под влияние доктора Папюса — тот утверждал, что создал мистический рыцарский орден мартинистов для защиты христианских государей от языческих демонов Востока, которые стоят за революционерами и безбожниками. Папюс даже встретился с царской семьей и поклялся, что мартинисты будут защищать её до последнего вздоха. И, кстати, в этом обещании он не был шарлатаном — Папюс умер при загадочных обстоятельствах в октябре 1916 года, на фронте Первой мировой войны, куда пошел добровольцем.

И тогда же, в октябре 1916 года, заговор против русской монархии начал приобретать конкретные формы.

Мир без царя

Мир без царя

Оказаться в мире без царя — самая страшная судьба, которая может только постигнуть человека, особенно мужчину и воина. Ещё в 1909 году Гумилев пишет страшное пророческое стихотворение «Воин Агамемнона».

Пророческий дар Гумилева вообще ужасает: он иногда угадывал события не только своей жизни, но и космического масштаба, например в 1917 году написал, что в созвездии Змея вспыхнула новая звезда, и только в 1970‐е астрономы обнаружили эту звезду. В 1918 году ему пришлось пережить страшный день, когда пророчество из «Воина Агамемнона» сбылось. Вспоминает Ирина Кунина: «Внезапно на нас налетел оголтело орущий мальчишка-газетчик: „Убийство Царской Семьи в Екатеринбурге!“ Гумилёв рванулся и бросился за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из его рук страничку экстренного выпуска, прислонился ко мне, точно нуждаясь в опоре. Подлинно, он был бел, и казалось — еле стоял на ногах. Гумилёв опустил левую руку с газетой, медленно, проникновенно перекрестился, и только погодя, сдавленным голосом сказал: „Царствие Им небесное. Никогда им этого не прощу“. <…> Кому им? Конечно, большевикам».

Монархизм Гумилева был безусловен — он любит и конкретных монархов, и монархию как принцип. «Он был убежденным монархистом, — вспоминал переводчик Гюнтер. — Мы часто спорили с ним; я мог ещё верить, пожалуй, в просвещенный абсолютизм, но уж никак не в наследственную монархию. Гумилев же стоял за неё». Так что выбор из всего доступного тогда богатого набора мистических увлечений именно консервативного монархического мистицизма был для поэта очень показателен.