В этом представлении, с которым приходится не без усилий бороться и по сей день, русская муза неслась стрелой от вольнодумных экспромтов Пушкина (консервативные, патриотические стихи великого поэта подчеркнуто игнорировались), через ложно приписываемую офицеру и патриоту Лермонтову русофобскую гнусь про мундиры голубые, к лицемерным заплачкам Некрасова: «…не ставь за каретой гвоздей, // чтоб, вскочив, накололся ребенок». Анекдот был в том, что этим барином, ездящим в карете с гвоздями от одного аристократического клуба до другого, был сам Некрасов.

И закономерный финал. «Пальнем-ка пулей в Святую Русь» — бандитская, буквально уголовная поэма Блока «Двенадцать» (меня ещё в школе поражал этот гимн бандитизму, который обязаны были изучать советские школьники) и какой-нибудь «левый марш» Маяковского: «Тише, ораторы, ваше / слово, товарищ маузер». Ну а дальше сплошное бездарное «Хорошо-с».

Конечно, была прямо противоположная линия, и она-то и была основная. Монархические и патриотические стихи Пушкина; Лермонтов, который учил нас в детстве слову «русский» — «русский бой удáлый, наш рукопашный бой». Славянофильская поэзия Хомякова и пламенные национальные стихи Тютчева о том, что «русского честим мы людоеда мы, русские, Европы не спросясь». Но к началу ХХ века эта национальная линия в русской поэзии практически зашла в тупик, затоптанная жаждавшей революции интеллигенцией.

Символизм: музыка революции

Символизм: музыка революции

Эта жажда революции приобрела парадоксальную форму поэзии русского символизма. Символизм возник в «года глухие», как их называл Блок, то есть в эпоху подлинного национального расцвета России при Александре III, когда консерватизм восторжествовал над революцией, русские утверждались во всех сферах жизни, а страна сделала мощный индустриальный рывок. Казалось, что с революцией покончено вместе с последним повешенным террористом, каковым был Александр Ульянов, брат Ленина.

И вот на таком фоне и появилась поэзия, решительно отрицающая существующую действительность, то есть настоящую Россию, и зовущая в туманные и неопределенные лучшие миры, где вас встретит таинственная Незнакомка, Прекрасная Дама, то есть… Революция. Пусть она сегодня несбыточна, но однажды явится во всей своей красе.

Один из первых символистов большевик Николай Минский писал: «Лишь одно отринуть чувство не могу / Лишь одну святыню в сердце берегу — / возмущенье миром, богом и судьбой, / ужас перед ближним, страх перед собой». Константин Бальмонт уподоблял мир и Россию тюрьме: «Нас томительно стиснули стены тюрьмы, / Нас железное давит кольцо, / И как духи чумы, как рождения тьмы, / Мы не видим друг друга в лицо!» Валерий Брюсов был ещё откровенней: «Я действительности нашей не вижу, я не знаю нашего века. Родину я ненавижу. Я люблю идеал человека». Андрей Белый проклинал Россию: «Роковая страна, ледяная, проклятая железной судьбой» и заклинал её: «исчезни в пространстве, исчезни». В стихах Александра Блока вообще нет слова «русский», а Россия у него всегда с эпитетами типа «нищая», с «серыми избами».