Этому впечатлению способствовала сама организация партии. У нас не было политических вожаков, которые ведут за собою, а не следуют за большинством; у нас было слишком мало доверия к личности, чтобы отдать ей свою волю. Руководили партией громоздкие, многочисленные коллективы, центральные комитеты[835]. В них для сохранения единства и солидарности выбирали представителей всех направлений, как это делают в коалиционных кабинетах Европы. Партийное дело напоминало все недостатки парламентаризма. Руководительство партией сопровождалось томительными предварительными спорами и нащупыванием средних решений. Тем, кто претендовал быть вожаками, надо было искать «большинства» в комитетах или во фракции[836]. Чем разнороднее были эти комитеты, тем они более ослабляли и обесцвечивали ответственных лидеров. Лидеры теряли свободу и физиономию. Внутрипартийной работе стали не чужды приемы даже той крайней парламентской техники, которая «проводит» решение когда убеждением, когда угрозой, когда — просто измором. Это было особенно заметно в заседаниях парламентской фракции, где правом решающего голоса пользовались не только действительные члены парламента, а также члены бывших составов, члены ЦК и т. п. Все они участвовали в принятии решений, исполнять которые приходилось другим. Они были свободней, чем депутаты, заваленные текущей работой. Они могли ходить на собрания аккуратней и сидеть на них дольше. В результате лидерам удавалось провести то, что им казалось желательным, но в смягченном виде и с большим опозданием. Государственная работа тонула в процедуре партийной стряпни.

Последствия этого, может быть, всего ярче сказались на ее общепризнанном лидере, на Милюкове. Старание спасти партию от раскола, уловить всегда срединную линию замаскировывало его личные взгляды. Их могли знать только очень близкие к нему люди. Его знания и таланты уходили на то, чтобы убедить людей, между собой несогласных, что они хотят одного и того же и что генеральная линия партии не изменяется. В этих условиях руководить партией было нельзя.

Система управления партией мешала тому, что в политической жизни самое главное, т. е. умению событие предусматривать. Чем больше масса, тем больше инерция. Со своими компромиссными решениями партия вечно опаздывала. Она говорила то, что было нужно, но тогда, когда этим уже помочь было нельзя. История партии это показывает на каждом шагу. Она вперед смотреть не умела, держалась прошлым и только им вдохновлялась.

И характерно. Партия хранила единство, пока оно ее обессиливало, пока оно не было нужно, пока раскол партии мог быть для России полезен. А в изгнании, за границей, когда он стал абсолютно не нужен и вреден, когда был новый raison d’être для единства, партийные лидеры наконец догадались ее расколоть, как будто только для того, чтобы заставить всех удивляться, что подобная неоднородная партия могла до тех пор существовать и даже славиться своей дисциплиной. В этом последнем акте своей жизни партия осталась верна старой привычке и опять опоздала.