Несмотря на оговорки, было ясно, что Бюро кое-чему научилось. Оно могло бы высказаться еще определеннее. Оно могло сказать: «Мы ошиблись; мы поставили ставку на уступчивость власти перед революцией и прогадали. Не мы поэтому возьмем теперь власть, а те, кто стоит направо от нас. Победа власти над революцией, к счастью, не все у нас отняла. Обещание конституции обратно не взято. Но конституцию надо защищать и беречь. Ей угрожает опасность; реакция снова окрепла. Против реакции должны противостоять более правые конституционные партии — Союз 17 октября и правового порядка. На них ляжет эта забота, пока мы будем довольствоваться благодарною ролью политической оппозиции. И если их роль такова, мы должны не вести с ними борьбу, а их в этом поддерживать. Такова тактика, которая диктуется положением».

Если бы Бюро это сказало, Партия кадетов получила бы определенную физиономию, стала бы действительно парламентской оппозицией, стала бы тем, чем сделалась после переворота 3 июня [1907 года][854]. Но это не было мнением партии, особенно ее левого фланга. Последний в революцию верил и с революционной идеологией не разрывал. Тогда опять встала бы возможность раскола. Даже того, что Милюков и Кокошкин сказали, было достаточно, чтобы в партии вызвать смущение. Помню негодование многих. «Куда нас ведут?» «Как мы можем с этим домой показаться?» «Что за Кадетская партия без Учредительного собрания, без союза с „левыми“, без борьбы против всех, кто правее кадетов?» Не все одинаково быстро воспринимают уроки. То, что уже стало ясно Милюкову и Кокошкину, еще не было видно провинциальным членам партии, тем деятелям «освободительного движения», которые в течение двух лет работали под определенными флагами. Военная психология, навыки и личные отношения держали их крепче, чем руководителей партий. И это коренное разномыслие в идеологии партии, которого ничем устранить было нельзя, вышло наружу, как только заговорили о ее отношении к будущей Думе.

У кадетов было на этот счет удивительное представление. Как за монархом они не признавали права «октроировать» конституцию, так за будущей Думой, пока она не будет избрана по четыреххвостке, они не признавали прав законодательствовать. Единственной компетентной властью в России признавалось Учредительное собрание. Для левого крыла партии все это было бесспорною аксиомой. И вдруг в докладе Бюро стали допускать хотя бы приступ к законодательной деятельности Думы, и партии поручалось готовить для этого законопроекты!