Они записали ряд рождественских стандартов, в том числе и восстановленную в первоначальной аранжировке (двухлетней давности) песню группы The Drifters «White Christmas» и номер Эрнста Табба в стиле кантри — «Blue Christmas». В первой песне Элвис добивался от Милли Киркхэм такого же тембра, который она продемонстрировала в «Gone» Ферлина Хаски, и ей пришлось пустить в ход свое сопрано облигато. «Это было ужасно, — вспоминала Киркхэм, бывшая в тот момент на шестом месяце беременности. — В этом было даже что–то смешное. Этого делать не стоило, и с каждым дублем это выглядело все смешнее, но ему понравилось. И хотя он был сверхпопулярной звездой, работать с ним было приятно. Он был очень вежлив со всеми, особенно со мной. Стоило мне войти в студию, как он сказал: «Принесите этой женщине стул!» Я, конечно, была там единственной женщиной, но, если кто–то из музыкантов собирался выругаться, Элвис его останавливал: «А ну–ка, парни, попридержите языки, у нас здесь дама», и никто не обижался. Мы всегда говорили, что они смеются по свистку». Когда материал кончился, в студию вернулись Джерри и Майк и, запершись в аппаратной, мигом сочинили «Santa Claus Is Back in Town» — чудесный добрый блюз, который Элвис спел с огромным воодушевлением.

По мере того как трехдневная сессия подходила к концу, Скотти, Ди Джей и Билл посматривали на часы с растущим нетерпением, поскольку им было обещано, что после завершения основной работы им за счет выделенного на Элвиса времени дадут записать несколько собственных инструментальных композиций. Вообще–то к тому моменту эта идея «витала в воздухе» уже почти год, но на сей раз они были твердо намерены записаться и отрепетировали несколько тем, в которых даже согласился участвовать Элвис в качестве пианиста. Однако когда дошло до дела, он уже устал (а может быть, просто был не в настроении), и появившийся в студии Том Дискин сказал, что пора собираться. Скотти и Билл начали протестовать, ссылаясь на давнюю договоренность.

«Не волнуйтесь, ребята, — поспешил успокоить их Дискин, — Полковник просил передать, что вы запишетесь в другой раз, а сейчас собирайте манатки». Билл, ругаясь на чем свет стоит, яростно затолкан бас–гитару в чехол. Некоторое время они ждали, когда же придет Элвис и за них заступится, но он так и не появился. В тот день он вообще не сказал ни слова об их записи и, как это уже не раз бывало, тихо ускользнул, сделав вид, что вообще не в курсе происходящего.

Скотти и Билл вернулись в отель, но их возмущение не утихало, а становилось только сильнее, пока наконец вечером они не отправили ему письмо, в котором уведомляли его о своей отставке. Они ожидали от Элвиса большего, писали они, и надеялись разделить его успех, а вместо этого получают по двести долларов в неделю во время турне, да к тому же еще и сами должны оплачивать свои расходы на поездку. Они по уши в долгах, им позарез нужны деньги и, черт возьми, уважение! Из–за «официального» языка, которым было написано письмо, им практически не удалось изложить свои давно сформировавшиеся претензии: за последние два года им повысили ставку всего лишь один раз, по сути, не давали заработать (в текущем году они отыграли всего четырнадцать концертов) плюс, по настоянию Полковника, они не могли подрабатывать на стороне. Таким образом, с их точки зрения, их «выжали как лимон ради долларов» и в конечном счете оттерли в сторону от успеха Элвиса — по мнению Билла, дело дошло до того, что им даже было запрещено с ним общаться.