Вот я увлекся Большой Медведицей, понял и вспомнил всю свою свободу - и вдруг такая резкая боль прошла по мне, и я подумал: «Нет ли в этой радостной встрече с Медведицей измены?». Со всех сторон я вертел эту мысль и честно убедился, что измены нет, и, написав ей письмо о сухой штукатурке, подписал: «Целую мою единственную и вечную».
И теперь, вспомнив это, думаю, что ведь мне уже 73 года, и чего-чего только не пережил, и все в основе души остается прежнее естественное здоровье души, и что, значит, первое дело педагога - это охрана здоровых душ и второе - уже лечение и исправление душ испорченных и больных.
Не заболеваю ли, Боже сохрани! Кошмарный сон мучил, и я его разгадываю, что он относится к странному роману моему с Козочкой. Я располагался к ней, как женщине, ожидающей от своего возлюбленного любовного действия. Стоило ей чуть только тронуться в эту сторону, и я бы надолго увяз и ничего бы не получил из этого опыта, кроме плохого, мучительного и жалкого. Но она не посмела... она не могла допустить, что во мне так просто. Она подозревала во мне высшую любовь. Глупенькая она была и смутная. В ней, вообще, ничего не было, ни мысли, ни страсти. Но я-то? И вся глупость моя в любви этой происходила, как у акробата, от борьбы равных сил: одна сила тащит в одну сторону, другая в другую, а в результате это глупейшее черепашье движение человека по веревке.
Сколько неприятного я записал в своем дневнике о теще, но стоит представить себе, что Ляля умерла, и все неприятности от тещи опрокидываются на себя: не мог отблагодарить Лялю хорошим отношением к теще!
Это раз, и я боюсь этого, и второго боюсь, что Ляля уйдет из жизни неузнанная, что я был признан ею из благодарности за мои малые услуги.
Дождь весь день. Плотники загуляли, наверно, и не пришли. Тишина в доме. На окне запотелом, исполосованном струйками, притулилась бабочка и уснула. Лежа на своей койке, я смотрю на нее и сам тоже, как эта бабочка: тоже совсем неподвижен и телом и мыслью, а чувствую: жив.
То было мифотворчество, а то богоискательство, теперь же надо и совсем бы всерьез - миротворчество. (Этому посвящена моя работа: «да умирится же с тобой и покоренная стихия».)
Творчество на своем пути разделяется надвое: одна дорога ведет к собственности, порождающей непременно зависть и войну даже в том случае, если собственность добыта честным трудом (пример -евангельский Лазарь). Вторая дорога ведет к творчеству мира, к тому, что называют искусством или культурой. Деятели культуры и есть в истинном смысле слова те самые миротворцы, которые по заповедям блаженства Бога узрят.