545

Этот рассказ и есть ответ на исповедь шофера Спирина (Николая Владим.): что их, комсомольцев, воспитали на идее жертвы собой для общего дела и они это показали на войне. А вот теперь с этой жертвой нельзя выйти, все переменилось, и маяк стоит другой и в другой стороне. Этот новый маяк есть Царь природы, манящий нас к себе заповедью: «Будьте как дети».

Природа может обойтись и без культуры: родился Шаляпин, артист по природе, с таким голосом и пользуется для своих высоких целей культурой, как автомобилем. Так бывает в природе, но культура без природы быстро выдыхается. В этом смысле «природа науку одолевает».

Большой хозяин если увидит непорядок и в чужом хозяйстве, вступится: у него духу хватит и на чужое. А хозяин мелкий думает только о себе: смотреть на чужое у него духу не хватает. Искусство наше словесное, живопись, зодчество, скульптура и все другие виды являются в мелкой жизни маяками, светом большого, единого духа.

Сегодня рано, часа в четыре, прилетела кукушка к моему окну, разбудила нас, и я смело решился спросить ее, сколько остается мне жить. – Пятнадцать! – ответила она и улетела.

– Ты слышала? – спросил я.

– Слышала: пятнадцать.

– Помни! и не повторяй на каждом шагу: «много ли нам жить остается». А пчел слышишь? – Слышу. – Это акация цветет.

В жаркий парной день войдешь в хвойный лес, как под крышу великого дома, и бродишь, бродишь глазами внизу. Со стороны посмотрит кто-нибудь и подумает: – Он что-то ищет – что? Если грибы, то весенние грибы, сморчки, уже прошли. Ландыши? еще не готовы.

– Не потерял ли ты что?

546

– Да, – отвечаю, – я мысль свою в себе потерял и теперь вот чувствую, сейчас найду, вот тут, в заячьей капусте найду.

<Приписка: Я ищу свою мысль, луч солнца проник. И как-то сделать, что я нашел свою мысль.>

Свежие ростки брусники, бледно-зеленые на темной зелени, перенесшей под снегом всю зиму, теперь похожи на цветы, радостно торжествующие победу жизни.

Фиалка в лесной тени запоздала, как будто дожидалась увидеть младшую сестру свою землянику, и та поспешила: обе встретились рядом, весенняя сестрица, бледно-голубая фиалка о пяти лепестках, и земляника о пяти лепестках белых, скрепленных в середине одной желтой пуговкой.

Часто бывает, обрадуешься пустяку, и так, что даже совестно станет перед людьми. У нас и русские люди все больше так: радуемся всякому пустяку, потому что ничего настоящего, большого, хорошего не было.

Перепел. Рожь подымается, ударил перепел. Боже мой! это ведь тот самый, какой мне в детстве в Хрущеве кричал: у них же нет нашего «я или ты», у них перепел весь один и един: семьдесят лет и все «пить-полоть!». Как Бунин любил крик перепела, он восхищался по телефону моим рассказом о перепелах. Ремизов, бывало, по телефону всегда начинал со мной разговор перепелиным сигналом: «Пить-полоть!». Шаляпин так искренне по-детски улыбался, когда я рассказывал о перепелах, и Максим Горький... Сколько нас прошло, а он и сейчас все живет и бьет во ржи: пить-полоть! Не один он, а един, весь перепел в себе самом и для всех нас проходящих. И думаешь, слушая, вот бы и нам тоже так, нет нас проходящих: Горький, Шаляпин, Бунин, тот, другой, третий, а все это один бессмертный человек с разными песнями.