показать ему, как такой же простои американский человек может обойтись в достижении своего счастья без необходимости давать отчет перед обществом о путях своих достижений (чистки).

Один простой человек оплачивает счет без чисток: он может убить...

Развить: оплатить счет: деньги [скрывают] и любовь, и смерть, и разбой, и воров... Все пути открыты простому свободному человеку... Один простой человек должен подвергнуться чистке, дать отчет в своем труде... Другой должен потрудиться и доказать свое право обществу.

Мне представилось, что в этот момент, где-то в эфире вдруг встретились две демократии, американская и наша в столкновении разного смысла одинаковых слов: простой человек.

И вдруг начался невозможный шум, треск и лязг в приемнике, и на фоне этого шума послышались слова нового комментатора о том, что шум происходит от машин огромной типографии, печатающей каталог одной из фирм ширпотреба. В этом каталоге будет названо на двадцати печатных листах пятнадцать тысяч названий предметов ширпотреба.

И дальше перечисляются наиболее соблазнительные для простого человека предметы ширпотреба от золотого портсигара, от скатерти самобранки до ковра-самолета, а потом – о способе доставки их потребителю прямо на дом в любой и самый даже глухой уголок Америки. Стоит только любому гражданину опустить открытку, и он получает даром книгу ширпотреба в двадцать листов. Стоит ему только послать перевод с оплаченным счетом...

И вот тут-то, как раз на этих словах, и происходит в эфире встреча двух простых людей, один оплачивает счет и обходится без всякой чистки, другой подвергается чистке, но счета не оплачивает...

Тогда-то и раскрывается новый смысл простого человека в его идеалах: он похож на фигуру манекена, обвешенного предметами ширпотреба, совершенно свободного в своем манекенстве, счастливого и не подвергаемого никакой внешней и нравственной чистке. У нас еще Щедрин

720

назвал такого зарубежного манекена мальчиком в штанах, а русского – мальчиком без штанов, с явной симпатией к нашему бедному и умному мальчику и, конечно, не за то, что он без штанов, а что он простой, значит душевный, и обижается за папашу и мамашу, но не за свои штаны.

Я об этом именно и хотел сказать в своем рассказе «Золотой портсигар», а не то, что наш мальчик и сейчас гол и не может одеться. Это и слепой видит, что мальчик наш надевает штаны.

Я хотел выразить свою мысль о русском простом человеке в традиции всех русских писателей, наших учителей. Мне хотелось писать просто, понятно, доступно всему народу, а народ русский понимает это стремление к простоте как к душевности. И если бы воскресить теперь извозчика, возившего Тургенева, и спросить его, какой был Тургенев, наш самый изящный писатель, этот извозчик обернулся бы к седоку и сказал бы: -Тургенев? Простой!