Я знал все это. Тем не менее, новость об аресте и его возможных последствиях быстро отступили на задний план. После пяти лет работы в Москве, где я возглавлял бюро журнала "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт", я, наконец, возвращался домой. Через неделю, после того как я упакую все вещи и введу в курс дела своего преемника Джеффа Тримбла, Руфь и я отправимся на три недели в путешествие по Советскому Союзу. Я собирал материалы о жизни и деятельности моего прапрадеда, и мы хотели своими глазами увидеть как можно больше мест, связанных с ним. После поездки мы должны были вернуться в Москву, оттуда отправиться поездом в Финляндию и затем самолетом в США. Осенью мы переезжали в Вермонт, где я рассчитывал провести год в отпуске, чтобы написать книгу о моем предке.

Мы с нетерпением ожидали возвращения в Америку и в то же время с большой неохотой покидали Советский Союз. Москва стала домом для Руфи, меня и наших двоих детей: 23-летней Миранды, или Мэнди, и 16-летнего Калеба. Они улетали в Штаты сразу по окончании лета, проведенного вместе с нами. У нас появилось много советских друзей, и я задавался вопросом, увидим ли мы их еще когда-нибудь. Я чувствовал, что мне будет очень не хватать интересной, хотя и трудной работы, которой я занимался в столице второй сверхдержавы, сомневался, найду ли я что-либо подобное. Годы, прожитые в Москве, были очень полезными в профессиональном отношении и для Руфи, журналистки, написавшей много статей в американские журналы.

Я провел весь день в офисе, расположенном этажом выше нашей квартиры, разбираясь в своем столе, составляя последние финансовые отчеты и вводя Джеффа в курс дела, объясняя ему тонкости работы журналиста в стране, где на все требуется в два раза больше времени, чем в любом другом месте. Наконец, около девяти вечера я спустился в квартиру и буквально упал на кровать, обессиленный после целого дня напряженной работы.

Через несколько минут раздался телефонный звонок. Калеб снял трубку, ответил и передал ее мне.

— Алло, это Фрунзе. — Голос показался знакомым; это был Миша. Мы его называли "Миша из Фрунзе", чтобы отличать от полдюжины других наших знакомых Миш. Очень немногие из советских людей называют свои фамилии по телефону, так как это облегчает работу подслушивателей КГБ. Вообще, советские знакомые редко называют себя, заставляя вас угадывать, кто с вами разговаривает на том конец провода.

— Где ты? — спросил я. Мне было приятно услышать Мишу, так как я хотел попрощаться с ним и вручить ему несколько книг, которые он просил.