Манифест Николая II 1914 года и особенно предшествовавший ему юбилей войны 1812 года предопределили то, что в плакатах, в терминологии периодической печати, то есть в системе наиболее массовых на то время коммуникаций, символика войны сразу обратилась к аналогиям и дала войне название-реплику: «Вторая Отечественная война», «Отечественная война 1914 г.»[870], изредка — «Великая Отечественная война»[871]. Алексей Толстой (1882–1945) в своём романе «Хождение по мукам» привёл своего рода фотографический эпизод, где редактор либеральной газеты признаётся: «Не забывайте, что война чрезвычайно популярна в обществе. В Москве её объявили второй Отечественной»[872]. Исследователь обращает внимание, что «в либеральных кругах война сразу была названа „Второй отечественной“…»[873] и показывает, что либеральная отечественность стала частью осознанной линии либеральной оппозиции на использование ситуативной слабости власти, искавшей диалога с общественностью и буржуазией и выстраивавшей за счёт государственных субсидий тыловую инфраструктуру политического либерализма, который, эксплуатируя военную тревогу, публично поставил себе задачи «усовершенствования внутреннего государственного порядка».

Яркий мыслитель, правый либерал, член Государственного совета Е. Н. Трубецкой предупреждал, что сама претензия на отечественность отражает не только риторическую громкость пропаганды, но и осознанную обществом опасность национальной катастрофы. Он писал:

«Нынешняя война есть война отечественная…: для маленьких, а может быть, и для некоторых больших народов дело идёт о самом их политическом существовании и по меньшей мере — о политической независимости. Для России этой войной решается вопрос об её целости и об её великодержавном положении. Для народов, как и для отдельных лиц, участвующих в войне, ребром ставится вопрос „быть или не быть?“…»[874]

В 1914 году обнаружились и исторические ограничения на эксплуатацию образа «Отечественной войны» в новых условиях: союзнические отношения с Францией и стремление к поддержанию лояльности польского населения воюющей империи делали невозможными более интенсивные апелляции к опыту Смуты XVII века и Отечественной войны 1812 года. Показательно, что периодические издания, подчинённые цели укрепления союзничества, принуждены были использовать особую, интернациональную идеологию «спасения цивилизации от германских варваров»[875] — и в этом смысле затушёвывать естественную патриотическую цель защиты Отечества. Но «вторая отечественная» война вышла из активного словоупотребления уже к концу 1915 года, а присутствие этого определения в публичном пространстве стало редким. Немецкий историк справедливо пишет о дополнительных причинах этого: «Там, где речь шла о защите „Отечества“ и „Родины“, культура воспоминаний требует общественного консенсуса… Вероятно, именно поэтому в России затих призыв подняться под знаменем монархии на новую „Отечественную войну“, вспоминая о 1812 годе»[876].