«В наши дни великому русскому народу снова суждено освободить Европу и освободить её от несравненно худшего, гнуснейшего и постыднейшего ярма кровавого фашизма. (…) Свойственное русскому народу спокойное самоотвержение и презрение к опасности остались и теперь такими же, какими они были в те времена, когда Наполеон заявил, что русские солдаты по своей храбрости превосходят воинов всех наций, с которыми ему приходилось сражаться».
Помимо демонстративной «национализации» Отечественной войны, Е. В. Тарле в первых строках своей брошюры вводил и мощный исторический контекст старого польско-русского противоборства, углубляющего традицию до 1612 года:
«Для России борьба против нападения Наполеона была единственным средством сохранить свою экономическую и политическую самостоятельность, спастись не только от разорения… но и от будущего расчленения: в Варшаве поляки надеялись при помощи французского императора не только получить Литву и Белоруссию, но добраться и до Чёрного моря. Для России при этих условиях война 1812 года явилась в полном смысле слова борьбой за существование…»[986].
Официальный партийный историк выступил с историко-агитационной брошюрой, подписанной в печать 23 июля 1941: в ней он в специальной главе «Отечественная война против германских оккупантов» широкими плакатными мазками связал три эпохи — 1812, 1918 и 1941 гг. Сначала он догматически апеллировал к известной фразе Сталина, написанной в марте 1918 года, специально подчёркивая:
«Против иноземного ига, идущего с Запада, Советская Украина подымает освободительную отечественную войну…» Потом указывал на историческую память народов России / СССР: «Народы восставали против германского нашествия [в 1918 году], как встарь, в освободительную отечественную войну 1812 года, они восставали против Наполеона». Наконец, подводил такие итоги 1918 года, заставляя видеть в них образец для года 1941-го: «восставший народ под руководством партии Ленина — Сталина поднял отечественную войну против оккупантов и вымел их вон»[987].
Когда судьба Москвы была далеко ещё не определена, в своём докладе на торжественном заседании Московского Совета 6 ноября 1941 года в честь годовщины Октябрьской революции Сталин ввёл в обоснование высших целей мобилизации для справедливой войны[988] именно национальный (не этнический, а общенациональный, культурно-государственный) фактор, с чего и началась, собственно, история общерусской «Отечественной войны». Сталин говорил о нацистах: «И эти люди, лишённые совести и чести, люди с моралью животных, имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации…». В те дни вновь в советском политическом сознании появился унаследованный равно от контекста 1812 года и от контекста формул Ленина о «защите отечества» образ Пруссии. Но на этот раз — образ Пруссии, осуществившей национальное возрождение и национальное объединение, которое в итоге поставило перед собой задачи, альтернативные национальным задачам Исторической России. Военный ритор писал тогда о военных целях Пруссии как лидера пангерманизма и милитаризма: «Каждый из нас понимает, что дело идёт о самом существовании России и русской культуры»[989].