Так имя Великой Отечественной войны в отечественной истории окончательно сложилось как синоним войны общенациональной[990] и справедливой. Хочет ли кто теперь отказаться от этого имени, чтобы подвергнуть сомнению этот смысл и попытаться доказать, что такие войны России были узкопартийными и несправедливыми, — это уже дело личного выбора. В свою очередь, оценка такого выбора — историческая, моральная и политическая — должна и будет произнесена.
Этничность как инструмент: Литва в фокусе демократической борьбы XIX–XX вв.
Этничность как инструмент: Литва в фокусе демократической борьбы XIX–XX вв.
В. М. Кабузан. Формирование многонационального населения Прибалтики (Эстонии, Латвии, Литвы, Калининградской области России) в XIX–XX вв. (1795–2000 гг.). М., 2009
Северо-Западный край (литовско-белорусские), Привислянский край (польские) и Прибалтийский край (остзейские губернии) Российской империи теперь представляются исторически связанными не только рамками империи. Но, пожалуй, главным фактором их внутреннего исторического единства стали: сначала параллельная экспансия на Восток региональных империй XVII века, Швеции и Речи Посполитой, далеко и надолго отодвинувшая Московскую Русь от западных пределов исторической Руси и лишившая её исторических новгородских земель на побережье Балтийского моря, а затем — мучительная борьба Российской империи XVIII века за установление своей власти в этих пределах и разрушение конкурирующих империй.
Но в тени польского, шведского и этнокультурного немецкого (в Прибалтике) господства, в тени имперского строительства России все эти годы оставалась мало видимая этническая история местных народов, чаще служивших безгласно страдающим хором на сцене событий[991]. XIX век стал веком национализма и творения национальных мифов и для этих народов. Но единая литературная языковая норма ещё не обнимала собой всю территорию подчиняемых ею диалектов и говоров и потому не служила надёжным лингвистическим критерием этноса. Но преобладающе крестьянская социальность этих народов, часто лишённая полноты даже феодальной и тем более буржуазной иерархии, той среды, где рождались нации и государственности Нового времени, нередко оставляла в наборе их приоритетных исторических инструментов лишь массовый социальный протест и войну, а не этническое самоопределение. При слабости языковой унификации, это самоопределение социального большинства во многом оставалось (помимо конфессионального) ещё более географическим, нежели этническим[992].
Так социально-политическая революция «красных латышей» в 1905–1918 гг. и государственное, от имени национальной крестьянской диктатуры, изгнание немцев из Латвии в конце 1930-х в исторической перспективе были долгим взрывом национального протеста против немецкого господства. В этой перспективе находится и — противоположный логике прежних протестов — массовый коллаборационизм с гитлеровскими оккупантами в 1941–1945 гг., давший доступ к «господской» войне против советского (русского) социального равенства. Чтобы не жить вместе с русской общиной, многочисленность которой была создана рижской промышленностью ещё со времён императорской России, после 1991 года независимая Латвия уничтожила свою крупную промышленность как наследие советской индустриализации. При этом важно, что в перспективе 150 лет, пока шла имперская индустриализация, Курляндская губерния, ставшая главным донором латышского населения для немецко-русской Риги и Лифляндской губернии, не дала массовой эмиграции за границу или в глубь империи практически ничего. Только Первая мировая, Гражданская и Вторая мировая войны впервые двинули сотни тысяч людей в Латвию и из неё. Однако наибольшие механические демографические потери Латвия понесла в 1990–2000-е годы, когда её эмигрантам открылась трудодефицитная промышленность Запада. Так латышей начал преследовать сначала этносоциальный конфликт, а затем массовая миграция.