Именно культурная, демографическая, а затем и политическая борьба поляков и литовцев за национализацию Виленского края более всего похоронила исторический миф о непреходящем единстве Польши и Литвы, Rzeczypospolitej obojga narodów (двух наций) — Польского королевства (Короны) и ВКЛ, сделало проект восстанавливаемой Речи Посполитой монопольно польским, мононациональным. Поэтому меня более всего интересует зона совместного проживания поляков, литовцев и белорусов в части пределов Царства Польского / Привислянского края (Сувалкская губерния) и северной части прежних Восточных Кресов Речи Посполитой (Виленская и Витебская губернии), ставшая одной из тех территорий польских восстаний 1830 и 1863 года. На них на многонациональном ландшафте и проверялась практикой способность этих восстаний обеспечить лояльность политэтничного населения прежних Восточных Кресов к лозунгам польского мононационального возрождения в границах 1772 года.

От этнодемографической перспективы и этнодемографического контекста этих социальных и исторических встреч-конфликтов в ходе военных кампаний и восстаний и зависел, в конечном счёте, успех или неуспех возрождения польской Речи Посполитой как региональной империи. Её русское (белорусское и малороссийское, в первую очередь) население, вплоть до большевистской национально-республиканской «коренизации» СССР 1920-х — начала 1930-х гг., существовало как терминологически не определённый, но преобладающе целостный этноконфессиональный и культурно-языковой организм, отдельный от Польши. На практике внятность его идентичности, определение жёстких границ идентичности этого населения на советской территории в 1920-е гг. ещё не были созревшими, а выявлялись по принуждению, под давлением, перед необходимостью выбора там, где никто не спешил делать определённый выбор, то есть — были результатом идеологических, политических и административных манипуляций, включая те, чтобы были упакованы в научные теории или правила проведения переписи. Несмотря на убеждение исследователя, такая зыбкость, сложность идентичности, в общем, вполне нормальна для переходных и контактных зон, для, так сказать, поливалентной социальной реальности и не была «курьёзом», а формальное, принудительное определение идентичности, конечно, точно так же не было её «переменой», как нельзя считать «переменой» или даже выбором искусственное сужение радуги до одного из составляющих её красного, синего, жёлтого или зелёного цвета. Это будет, как минимум, формальностью или даже фальсификацией. Тем не менее исследователь приводит разрушительные по результатам, сложнейшие по природе свидетельства того, что ещё в 1920-е гг., как представляется, реальная национальная идентичность в регионе была лишь комплексом возможных определений, над которым вращалась административная воля, а не идентичностью. Он пишет, называя свои сведения «курьёзами», а описываемый процесс «переменой»: