Описанной недобросовестности, к счастью, противостоит реальность архивных данных, доступный объём которых служит вполне достаточным основанием не только для разоблачения недобросовестности, но и полноценным материалом для выяснения степени достоверности репрессивной статистики, уже признанной безусловно достоверной. То есть, окончательно отвергнув как ничем не обоснованные литературно-публицистические и пропагандистские оценки в десятки миллионов, а в ряде случаев — и в миллионы жертв, наука встала перед необходимостью заняться уже собственным инструментарием («считая с точностью до единицы»), ещё более сужая простор для недобросовестности и демагогии.

Но при огромном объёме новых источников дальнейшей, адекватной ему источниковедческой — исследующей специфику документообразования и объективную зависимость качества данных от уровня обобщения и связанных с ним исторических факторов — критики сталинских документов о масштабах репрессий — так и не прозвучало. Несмотря на то, что, помимо внутрисоветского, немедленно после появления первых данных из архивов СССР, многодесятилетний спор западных советологов о количестве жертв сталинских репрессий иссяк, новая дискуссия о мере достоверности (бюрократически крайне высокой) советских архивных документов о репрессивной практике и коэффициентах искажения первичных и итоговых данных так и не началась. Только в последнее время, когда работа в архивах уравняла в правах партийных, злонамеренных и профессиональных, проявляется естественное желание подвергнуть анализу качество официальных советских данных по статистике жертв, чтобы в условной борьбе современных «ревизионистов» и традиционных «обвинителей» Сталина (особенно из старых и новых государств бывшего советского блока и бывших советских республик) уличить противоположную сторону в политизации (занижении или завышении) итоговых цифр. К счастью для науки, пределы научно допустимых манипуляций с цифрами резко сократились, оставив законный простор для их истолкования. Но вот именно новые интерпретации уже общепринятых данных и требуют особого анализа сталинских архивов, обнаруживающего логику естественных искажений официальной статистики на пути от первичных данных к итоговым.

В сфере изучения истории сталинизма подобному анализу серьёзно подвергались до сих пор, пожалуй, только две группы массовых данных, кроме упомянутых подсчётов потерь в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: цифры реального экономического роста в СССР и выполнения политических плановых показателей — и цифры сравнительной эффективности (производительности) принудительного труда заключённых в ГУЛАГе и труда формально «вольнонаёмных» рабочих.