— Снимай, секретарь, кепку, и твой чуб под нулевку сровняю, — сказал он.

— Значит, это ты парикмахером заделался?

— Не один я. Целая дюжина. Все машинки в районном центре мобилизовали.

— Машинки мобилизовали, а вас приказано распустить по домам.

— Как?

— Сенокос начинается, — ответил я.

— У-у-у-у-у!.. — покатилось по саду гудение.

Андрей насупился, выставил левое плечо вперед, того и гляди смахнет меня с ног огромным кулачищем, однако ямочки на его щеках не исчезли.

— Ага... про сенокос вспомнили, а мы уже головы побрили. Не выйдет! На потеху всему селу возвращаться не буду. Вот стану тут и буду стоять как столб, пока на фронт не отправите! Понял?

Лишь к полудню удалось убедить стриженых и нестриженых парней разойтись по домам до получения повесток.

В те же дни началось нашествие девушек. С ними еще труднее было разговаривать, чем с парнями. Все со значками ГСО — «Готов к санитарной обороне».

— На фронт, немедленно, — требовали они. — Там ждут нас раненые бойцы и командиры...

Осадили райком на целую неделю, пока не пришла разнарядка на курсы медицинских сестер...

Наконец мне удалось добиться права на формирование комсомольско-молодежного батальона из числа значкистов ГТО первой и второй ступени. Андрей Тавелгин был зачислен в этот батальон в числе первых. О своей готовности стать танкистом он будто забыл, лишь бы скорее на фронт, пехотинцем, лыжником, сапером — кем угодно...

В дни оборонительных боев на дальних подступах к Москве Андрею никак не удавалось отличиться: то попадал в резерв комбата, то просто запаздывал вырваться вперед...

И вот он обогнал меня, бежит впереди. Бежит резво, не догонишь... Не добежав метров тридцати до траншеи боевого охранения противника, он почему-то оглянулся. Оглянулся, и... его подбрасывает взрывом противопехотной мины. Надломленный в пояснице, Андрей неестественно вскидывает плечи и падает. В этом движении его размашистых плеч не то удивление — дескать, почему подпрыгнул, не то досада — зачем оглянулся, ведь всем было сказано — в атаке не оглядываться...

Три дня назад я упрекал его за медлительность в перебежках от укрытия к укрытию. Похоже, в этой атаке он решил доказать мне, что я упрекал его напрасно: вот, мол, смотри, я не трус, даже в атаке могу оглянуться. Оглянулся — и теперь больше не увидит ни солнца, ни друзей.

Ему было девятнадцать, мне — двадцать два. За ошибки в боевом деле винят старших. Разумеется, тут есть и вина саперов. Они заверили нас, что «мины обезврежены до самого вражеского передка». Однако именно эту, самую коварную, не обезвредили. Побоялись быть обнаруженными в такой близи от противника или поверили, что после преодоления трехсотметровой нейтралки мы проскочим эту двадцатиметровую полосу без потерь и без остановки. Мы проскочили, но могли и не проскочить. Перед противопехотными минами робеют самые отчаянные — после взрыва мины под ногами Андрея Таволгина могла получиться заминка в наших рядах, которой постарались бы воспользоваться пулеметчики врага.