Впрочем, они уже не могли открыть огонь. Их лишили такой возможности наши гранаты. Огонь открыли только те пулеметчики, что находились на флангах боевого охранения. Они не видели, какие были у нас лица, с какой решительностью мы шли в атаку, и потому могли еще припадать к прицелам...

Мы подняли Андрея Таволгина после выполнения боевой задачи. Теперь юношеских ямочек на его щеках невозможно было разглядеть. Перед нами лежал не улыбчивый парень, а глубокий старик. Смерть от противопехотной мины состарила его. И если бы тут находились его отец и мать, то они едва поверили бы, что это их сын. Почему он оглянулся — могу объяснить только я. Но как в этом признаться? Его мать и отец знали характер Андрея и, конечно, до конца жизни будут винить и проклинать меня за то, что я своим упреком подогрел в нем страсть быть впереди и тем самым толкнул на тот короткий шаг к гибели.

Позже как-то в разговоре о нем, о его улыбчивом лице, о ямочках на щеках кто-то из друзей спросил:

— А в момент броска в атаку он тоже улыбался?

— Не знаю... Не видел... Не помню... — растерянно ответил я.

Такой ответ мог насторожить моих собеседников: стало быть, я не участвовал в этой атаке, если ничего не запомнил. Благо, со мной разговаривали бывалые фронтовики, и никто из них ни взглядом, ни словом не выразил удивления. В самом деле, кто из фронтовиков может засвидетельствовать, что было на лицах его соседей справа и слева в момент атаки? Таких я не знаю.

Когда выскакиваешь на бруствер, то уже ничего не видишь, кроме той тропки, которую мысленно промерял шагами еще до атаки несчетное количество раз, когда и выбирал себе кратчайший и самый быстрый путь до намеченной точки, цепляясь глазами за бугорки и ямки, которые могут укрыть тебя от осколков и пуль. Все твое существо подчинено одному-единственному велению разума — как можно скорее проскочить опасную зону. А зона эта, порой более полукилометра, прошивается огнем пулеметов, каждый метр пристрелян орудиями и минометами, отдельные участки густо заминированы. И с воздуха тебя могут достать очередями скорострельных авиационных пушек и пулеметов или разнести в клочья взрывом бомбы. В общем, на каждом шагу можешь встретить смерть. И некогда, просто нет физической возможности заглядывать в лица своих товарищей.

Инстинкт самосохранения не позволяет тебе быть в такой момент любопытным. Ни в первой, ни во второй, ни в десятой атаке мне не удалось одолеть страха за жизнь, и поэтому я ничего не видел, кроме своего пути к избранной точке. При этом все последующие броски в атаку мне давались все труднее и труднее. К опасности, тем более к смертельной, привыкнуть нельзя, можно только делать вид, что тебе страх неведом.