Каков ход мыслей в атаке — трудно пересказать. Мне, например, казалось, что я меньше думал, а больше волновался, бегут ли за мной люди или залегли. Такова забота политработника ротного и батальонного звена в атаке. Политработник не руководит боем, а ведет людей в бой. Нет ничего на свете труднее, чем поднимать залегшие цепи и выводить их из зоны прицельного огня. Поэтому уже после первых наступательных боев под Москвой в декабре сорок первого я научился по слуху и каким-то чутьем угадывать, как развивается атака моей роты, моего батальона. И тогда же меня стало преследовать одно корыстное и стыдное самоутешение: в этом бою или в этой атаке пули и осколки врага остановят кого-то из моих соседей справа или слева, а я останусь цел.

Так думалось. Я готов был казнить себя за это и прятал глаза от товарищей, когда прощался с убитыми или отправлял раненых на медпункты. В то же время спрашивал себя: хватило бы у меня сил броситься вперед и вести за собой людей в круговорот огня, если бы не верил в свое счастье, не внушал себе веру в неуязвимость? Не уверен и не берусь утверждать обратное. Обреченность равнозначна слепой храбрости. Кому смерть нипочем, тот уже не боец. Он и себя погубит, и товарищей может поставить перед гибельным сомнением — лежать или подниматься. И наоборот, отвергая мысли о гибели, находишь в себе силы для быстрых, решительных действий, и сознание подсказывает тебе самые разумные и самые рациональные решения. Способность бороться за себя в любых условиях дана человеку с первого дня рождения, впитана с молоком матери.

Потом в откровенных беседах с верными друзьями, не умеющими таить своих дум, я не раз признавался: боюсь ранения в ноги. Отстающим, как правило, достается больше осколков и прицельных пуль: медленная цель берется на мушку легче. Быть может, потому в атаках настоящие бойцы стремительны и стараются не отстать от идущих впереди. И как тут не проклинать заминированные поля, особенно противопехотные мины, и тех, кто их так злобно ставил против самых смелых!

Андрея Таволгина мы похоронили в морозный декабрьский день сорок первого недалеко от Калужского шоссе, западнее Малоярославца. Мела поземка, колючие иглы мороза впивались в кожу голых рук. Горсть земли в перчатках на гроб погибшего не бросают — грешно.

Тогда же мою совесть ждали новые испытания.

В полдень комиссар дивизии, в состав которой был включен наш лыжный батальон, приказал мне подобрать двадцать лыжников для выполнения особого задания.

— Самых надежных, ловких и выносливых, — предупредил он меня.