– Как только Мамлеев начинает говорить в формате «для простых людей», он хвалит христианство, – возражает Канаев. – Как только Мамлеев уходит в формат «непростых людей», для него христианство, кроме двух-трех маргинальных авторов, не является чем-то важным.

– Но тем не менее я ему благодарен, – признаётся Юрий Бондарчук, – он мне дал две интересные установки. Во-первых, Мамлеев говорил: «Если тебе в своей вере, в своей религии все ясно и понятно, беги оттуда, потому что это от людей, а действительно запредельные вещи понятны быть не могут». И второе: «Истинная вера должна быть страшной, но страшной не своей инфернальностью и отчужденностью, а тем, что ты входишь в зону абсолютной непознаваемости и величия, перед которым ты вообще никто. Вера должна быть страшной». Эти две вещи меня впечатлили.

Потом я ему задал вопрос: «Юрий Витальевич, а откуда ты все это знаешь? Ведь подобные вещи не могут быть выражены в словах, сказаны профанным языком, то есть эти вещи можно только ощутить, но их невозможно передать вовне». Он ответил: «Конечно, я многие условности нарушаю, но все равно время пришло обо всем объявить». Что он улавливает эти вещи интеллектуально, интуицией, это одна из категорий. Я говорю: «Ну а как это словами можно выразить?» – «Ну, как-то приходится это словами выражать, хотя я, конечно, понимаю, что это невозможно». И про рассказы он говорил то же самое: «Иногда я и сам не понимаю, о чем я написал. Я пишу, в голове что-то вертится, но я не могу это объяснить обычными словами. Я только отдаленно могу выразить текстом, что за мысль у меня».

– Мне это как раз больше всего нравится в прозе Мамлеева, – встреваю я. – Например, в рассказе «Баня» есть одна совершенно непонятная деталь, когда сын говорит отцу-банщику: «Давай только сегодня без мокрых кошек!» Дальше происходит вся эта дребедень на несколько страниц, а заканчивается тем, что этот банщик выходит на улицу и отгрызает голову мокрой кошке. Понятно, что это не животное-кошка. Это что-то из некоего иного мира пришло, что-то, что невозможно описать словами, и Мамлеев для удобства называет это мокрой кошкой.

– Да, – соглашается Бондарчук. – Баня – это же проход в инфернальные миры, грязное место. Недаром там обитает в народном фольклоре такое существо – банник, один из самых злобных низших духов, гораздо злее домового или овинника. А вот, кстати, из ранних мамлеевских рассказов мне «Счастье» нравится. Там выводится такая формула: «Что есть счастье? Счастье – это довольство, и чтоб мыслей никаких». По сути, это ведь формула инфернального существования. Это очень зловещие слова, хотя рассказ, в принципе, кажется безобидным. Там два алкаша спорят. И в некотором смысле он намного страшнее, чем «Лицо» или «Чарли», в своей обыденности. Те же «Шатуны» – это действительно путешествие за ужасом и фактически вычленение из ужаса неких ответов.