– Но при этом смерти он вроде не особо боялся, – замечает Канаев.

– А бытовые страхи были очень сильные.

– Ну, вернее, они были почти одинаковые: страхи мелких бытовых неурядиц и страх смерти. Они для него не сильно отличались.

– Смертельная болезнь и засоренный унитаз примерно на одном уровне, – подытоживает Бондарчук. – Не будь он пугливым в бытовом плане человеком, боящимся жизненных неурядиц, жены (иногда панически), не было бы этих пробоев по ту сторону, поскольку страх перед женой был иногда сильней, чем страх перед бездной. В этом смысле роль Маши, конечно, неоценима.

– Без нее он бы захирел, дожил бы до пятидесяти – шестидесяти.

– Он просто спился бы к концу семидесятых.

– Или в дурку попал.

– Ну, он и уехал-то, как он рассказывал, из страха перед дуркой. Говорил: «Меня не посадят. Сажали за политику, а у меня политики не было». Он реально боялся, что окажется в дурке и там из него овоща сделают.

– Тем более что папа его в лагерях оказался, да?

– Маша рассказывала, что и у нее отец тоже оказался в тюрьме, по сути, по глупости. Эта история тебе известна?

– Нет, неизвестна, – признаюсь я и говорю абсолютную правду.

– Он хорошо знал немецкий язык, а в СССР приехала какая-то делегация из Германии…

– Английский, – попытался поправить Бондарчука Канаев.

– Немецкий, немецкий! – настоял Бондарчук. – И он стал с этими немцами разговаривать. Год был то ли тридцать восьмой, то ли тридцать девятый. И вот кто-то увидел, как он разговаривает с иностранцами на их языке, который никто не понимает, а поскольку вокруг люди творческие, сразу на него несколько доносов поступило. Ну и умер он в тюрьме. Я как-то спрашивал, почему у нее все-таки отчество Александровна. Говорит, отца ее мать звала Сашкой, хотя он и Шараф. Помню, мы как-то в шутку сказали Мамлееву: «Юрий Витальевич, а давайте ее убьем».

– Он так испугался! – смеется Канаев.

– Насчет страха и ужаса. Я сегодня открыл наугад «Шатунов», – вспоминаю я, – зачем-то схватил с полки, когда выходил из дома, и увидел совсем другую книгу, не про куротрупа, сошедшего с ума от страха смерти. Мне попалась сцена, в которой, наоборот, Падов идет на кладбище, чтобы отдохнуть от ужаса жизни.

– Саша Грушицын рассказывал, как он на могилке спал? – спрашивает Канаев, все подливая мне свою таинственную смесь обжигающих напитков.

– На чьей?

– Ну, на Рогожском кладбище. Он рядом там в вузе работает. И как-то перепил сильно и прикорнул на могилке. Да, некоторые герои Мамлеева так лечатся от страха смерти.

Вспоминает Алексей Смирнов (фон Раух):