– Христианство Мамлеев знал условно, – подтверждает Канаев слова своего предшественника Грушицына. – Ему были интересны лишь некоторые мистические аспекты в христианстве.

Бондарчук уточняет глухим медленным голосом:

– Среди христианских авторов он, как правило, упоминал трех: Оригена, Майстера Экхарта и Григория Паламу. Из Паламы он постоянно упоминал «Триады в защиту священно-безмолвствующих», но, судя по всему, знаком с ними был очень смутно. Из оригеновского он в основном цитировал «О началах», из Экхарта тоже знал какие-то отдельные фразы: «Бог любит себя бесконечной любовью» – это была его любимая цитата. О христианстве он имел представления довольно условные, да и не шибко этим интересовался. Но когда Дима ему сказал, что то, что он понимает под христианством, им, мягко говоря, не является, он даже обиделся.

– Для нас христианство во многом – это материальная культура: храмы, росписи, – уточняет Канаев. – Нам важна символика росписи, то, как она работает в пространстве, а Мамлеев, будучи в Париже, рядом с Римом, рядом с Равенной, ни разу не пошевелился, чтобы посмотреть на это все. Все эти храмы, катакомбы были для него неактуальны: по большому счету, европейская цивилизация его не особо интересовала, по крайней мере в плане христианства – хоть западноевропейского, хоть восточноевропейского. Любопытно, что эмиграция у них, людей из СССР, которые никогда не жили в старинных европейских городах типа Львова, Таллинна, Риги, должна была вызвать культурный шок. Культурного шока не было, ту же Вену они почему-то называли Средневековьем, хотя Вена – совершенно не средневековый город. Потом, когда они оказались в Нью-Йорке, первый год был, как говорила Маша, бедным, нищим и веселым. А потом по счастливому стечению обстоятельств один из корнелльских важных людей оказался в России у Кропивницких, послушал записи мамлеевских чтений и, собственно, пригласил его в Корнелл преподавать русскую литературу. Мало кому из наших так повезло удачно закрепиться в Штатах. До конца, кстати, непонятно… Ты понял, Юр, почему они в Париж-то смотались?

– Реальные причины трудно сказать. Ну, она говорит, что им там тяжко стало, от давящей атмосферы.

– А может быть, какого-то разнообразия захотелось, мы так и не поняли.

– Кстати, – замечает Бондарчук, – им в Париже помогли раскрутиться и найти свое место Синявский и Розанова, но потом у них случился какой-то конфликт, поэтому в «Воспоминаниях» они не упоминаются. В Штатах Мамлеевы пытались первое время интересоваться религиозной жизнью, обошли многие сектантские молитвенные дома. Но жаловались, что там все на удивление скучно, однообразно: выходят какие-то мужики в пиджаках на сцену, начинают что-то вещать, иногда срываются на крики, пляски. Ну, говорят, было нудно, напоминало собрания партхозактива.