С каждым годом Эдуард все глубже вникал в работу правительства, хотя, разумеется, контролировать ничего не мог. В августе 1551 года он начал регулярно бывать на заседаниях Совета и даже подавал некоторые идеи. Король приказал переименовать флагман «Великий Харри» в «Великий Эдуард» и проследил, чтобы его удлинили, а также поправили снасти, такелаж и внешний вид. Даже военные игры, которыми юный король занимался по настоянию Дадли, имели политическое значение. Очень хотелось, чтобы у иностранных посланников создалось впечатление, что Эдуард — энергичный и ловкий атлет. Однако этого, к сожалению, не получалось. Он умел ездить верхом, стрелять, охотиться и делал все это более или менее прилично, но когда дело доходило до турнирных поединков, у него были сплошные разочарования. И нельзя сказать, что он не старался. Эдуард добросовестно учился делать выпады, бросаться с копьем наперевес и тому подобное, но неизменно промахивался. После унизительных провалов на нескольких турнирах низкого ранга, в которых участвовали его ровесники, королю от этого занятия пришлось отказаться.

Взросление Марии проходило в обстановке преследований, неопределенности и забвения. Эдуард знал только лесть, низкопоклонство и постоянное, неотрывное внимание. Однако обе эти крайности были пагубными. Лицемерие и подобострастие, что окружали юного короля, вряд ли способствовали развитию его личности. На него со всех сторон давили и осаждали интригами, с младых ногтей заражая мелким политиканством. В такой обстановке очень трудно не утратить личность. Искренний проповедник Хью Латимер предупреждал короля, чтобы тот не поддавался влиянию «бархатных плащей и камзолов», которые кишели вокруг него, но у Эдуарда не было сил противостоять всему этому. Ван дер Дельфт в 1550 году писал императору, что Эдуарда, «изначально наделенного нежной натурой», «испортили» радикальная протестантская доктрина, одержимый интригами Совет и его собственная неспособность противостоять двуличным и своекорыстным вельможам. За это время он научился говорить только «с чужих слов» и перенял у окружения безжалостную манеру обращения с людьми. Он ничего не мог с этим поделать, хотя понимал, что с ним происходит, и ожесточенно негодовал против тех, кто использовал его в своих интересах.

По словам кардинала Поула, который слышал это от «людей, чьим свидетельствам можно доверять вне всяких сомнений», Эдуард выражал свое возмущение весьма своеобразно и довольно жестоко. Собрав нескольких приближенных, он брал в руки сокола, которого держал в своих апартаментах, и начинал медленно ощипывать. Когда уже ни одного перышка на теле несчастной птицы не оставалось, он разрывал ее на четыре части со словами, что «поступит таким же образом со своими гувернерами, которые уподобляют его этому соколу, думая, что короля может ощипать каждый, но он их тоже когда-нибудь ощиплет, а потом вот так же разорвет на четыре части».