При упоминании имени отца Мария неизменно начинала горячиться, становясь в эти моменты очень похожей на него, и, разумеется, не могла удержаться, чтобы не упрекнуть этих своекорыстных и беспринципных людей. «О благе страны, — сказала она, — мой отец заботился больше, чем все члены Совета, вместе взятые».

В этом месте Дадли ее прервал. В течение разговора он, по своему обыкновению, оставался на заднем плане, тем самым делая вид, что всем распоряжается Эдуард. Это была его излюбленная тактика — выдвигать вперед Эдуарда, создавая у того иллюзию правителя и усиленно маскируя свой контроль над всеми делами в государстве. Но теперь Мария, кажется, зашла в своей риторике слишком далеко.

«Что это значит, моя леди? — бросил он. — Мне кажется, Ваша Светлость без каких-либо оснований пытается выставить нас в неблаговидном свете перед королем, нашим повелителем».

Мария ответила, что вначале у нее не было намерений выступать столь резко, но, поскольку речь зашла о завещании отца — якобы она его не выполняет, ей пришлось выложить всю правду. «Эта правда такая, какой я ее вижу».

В конце второго часа дискуссии все вернулось к исходной точке. Марии осталось только сделать последнее заявление. Она обратилась к Эдуарду в надежде, что его тронет искренняя мольба сестры. И не ошиблась.

«Все, что у меня есть, — сказала она, — это только душа и тело. Свою душу я отдаю Господу, а тело мое в распоряжении Вашего Величества, и вы можете его уничтожить. Это будет лучше, чем если у меня отнимут веру, с которой я жила всю жизнь и надеюсь с ней и умереть».

Это подействовало должным образом. Эдуард быстро забормотал, что у него нет и не было желания требовать от нее такой жертвы, и позволил Марии удалиться. Она едва держалась на ногах. «Мое здоровье, кажется, слабеет с каждым днем», — написала она в январе, а сейчас после этой напряженной встречи у нее было темно в глазах. Мария покинула дворец, попросив брата «не верить никому, кто будет уверять его, что от нее исходит какое-то зло», и снова повторила, что «навсегда остается смиренной подданной Его Величества, его покорной и недостойной сестрой».

На следующий день к Схейве прибыло официальное послание императора, в котором говорилось, что если Марии будет отказано служить мессу, он объявит Англии войну.

ГЛАВА 28

ГЛАВА 28

Коль Разум, Сила Воли и Упорство

Союз на поле брани заключат,

Будь недруг мощен, — рано или поздно

Сломят они защиту вражьих врат.

Схейве понимал, что это только угроза. Вряд ли Карл V всерьез намеревался воевать с Англией, но иного пути спасти Марию не было. Послу «из достоверного источника» стало известно, что, если бы не своевременное вмешательство императора, «с ней бы обошлись очень грубо… задержали бы в этом городе до тех пор, пока она не примет новую веру, и отняли бы всех слуг, особенно тех, кому она доверяет, а на их место поставили других, с другой верой». Мария с такой оценкой ситуации полностью согласилась. Она понимала, что бессильна, и заблуждений по этому поводу у нее не было. С Советом же Мария сражалась не потому, что верила в победу, а только ради защиты чести. Она очень хорошо знала, что «если бы Совет имел дело только с ней одной, то ей уже давно бы запретили служить мессу и отправлять обряды старой веры и заставили бы силой принять новую». В угрожающем послании кузена она, вне всяких сомнений, видела волю Божественного провидения. Тон советников немедленно смягчился. Ей было позволено покинуть двор и продолжить привычный образ жизни. На следующий день после оглашения послания императора к Марии в лондонскую резиденцию в Сент-Джонсе прибыл министр Питри с «искренними заверениями почтения» от короля и Совета. Несмотря на то что она лежала больная в постели, он не смог удержаться от попытки уговорить ее отказаться от старой веры. Поднявшись на подушках, Мария попросила министра извинить ее за краткость ответа и тихо проговорила: «Моя душа принадлежит Богу, а тело в распоряжении Эдуарда».