Иностранцы, гостившие при дворе Марии, находили ее умной и образованной. Они считали, что «она прочла литературы по-латыни более чем достаточно, особенно того, что касается Священного писания». С послами Мария говорила по-латыни, по-французски и по-испански. На итальянском она не говорила, но все понимала и вообще обнаруживала живость ума и красноречие, которые ни у кого не оставляли сомнений в ее способности править государством. Со своими приближенными и слугами королева была щедра — некоторые говорили, что даже слишком, — одаривая их подарками и деньгами. Не жалела она для них и своего времени и внимания, что вскоре создало ей репутацию простой и доброй правительницы, которая сохранилась за Марией до конца. Однако она была в то же время и неудержимой гордячкой, «склонной указывать на свое высокое положение». Ренар называл ее «человеком гордой и благородной души». В ней всегда присутствовала некая неуловимая торжественность, что делало даже ординарные события важными, если они происходили с ее участием. Непоколебимая уверенность Марии, что ее восхождение на престол есть результат Божественного вмешательства, заставляла королеву ощущать свою огромную ответственность. По словам Соранцо, ее любимыми восклицаниями были: «На тебя, о Боже, я во всем полагаюсь! Не дай мне никогда оказаться сбитой с толку! Если Бог с нами, то кто же сможет нас одолеть?»

Исключительные способности Марии, ее преданность делу и твердая уверенность в том, что она ведома Божественным провидением, очень помогли на начальном этапе правления. Конечно, здоровье иногда подводило. Как известно, оно у нее никогда не было особенно крепким, а тут еще эти нескончаемые бдения за рабочим столом. Все это не могло не сказаться на самочувствии — у Марии периодически возникали головные боли, а порой и сердечные тяготы. Лекари подобрали подходящую диету, но им довольно часто приходилось делать ей кровопускания и прописывать различные снадобья. Первые месяцы правления были эмоционально насыщенными и потребовали от нее огромных физических усилий, так что осенью 1553 года Марии захотелось отдохнуть. Она пожелала поехать во Фландрию, навестить кузину регентшу, с которой никогда не встречалась. «Увидев Марию Фландрскую, — писала Мария, — я бы определенно излечила всю свою меланхолию, которая приносит мне постоянные страдания». Далее она добавляла, возможно, несколько сгущая краски, что «никогда не знала, как это — быть счастливой».

То, что Мария бросалась из одной крайности в другую — от уверенности в себе к меланхолии, — казалось бы, подтверждало мнение, бытовавшее среди ее министров, что королева не способна руководить правительством. Они постоянно ее недооценивали, путая почтительное отношение к их взглядам с беспомощностью. Мария не раз удивляла их своей работоспособностью, мужеством и находчивостью в критических ситуациях. Они охали, ахали, но затем неизменно и быстро возвращались к своему первоначальному мнению. Один из ее министров, Симон Ренар, хорошо изучивший королеву, весьма мрачно смотрел на ее будущее. «Я считаю нашу королеву очень доброй и живой, — писал он первому министру Карла V, кардиналу Грэнвиллу. — Но у нее отсутствует жизненный опыт, не говоря уже об опыте управления государством. Скажу вам откровенно: если только Бог ее не защитит, она всегда будет обманута и введена в заблуждение — либо французами, либо собственными подданными. Дело кончится тем, что ее отравят или устранят еще каким-нибудь способом».