Новая работа Григоровича, «Спартак» № 3, должен был стать балетом, понятным даже народным депутатам — не повторяющим, по заверениям Чулаки, ошибки предыдущих версий. «Излишества отбракованы. Все усилия направлены на то, чтобы выдвинуть на первый план борьбу Спартака и повстанцев против Красса и его сторонников», — утверждал директор Большого. Он говорил о нарочито «воинственном духе» и современном подходе к теме. Руководитель настаивал на том, что постановка не будет «традиционным воссозданием событий далекого мертвого прошлого»[779]. Либретто Волкова сократили, чтобы показать только основные события: три акта состояли из четырех сцен, в каждой из них присутствовали марши, битвы и сражения до победного конца. Сложные монологи оказались пропитаны болью и страстью. Пантомиме и пространному повествованию больше не осталось места. Новый «Спартак» — символизировал страсть, разворачивающуюся в мире упадка. В его финале героя поднимают на копья.

Музыку тоже изменили соответствующим образом. Многие, кто был с ней знаком, считали, что ее можно сократить примерно на час. Моисеев убедил Хачатуряна ужать концовку, а Якобсон избавился от хора и урезал сцены вакханалий, сократив все действие с примерно четырех часов до чуть более трех, что вынудило композитора предстать перед художественным советом Большого театра и выступить в собственную защиту: «Я написал музыку к сценам распятия рабов своей кровью»[780]. Тем не менее даже после сокращения она сохранила красочный характер; по крайней мере Хачатурян мог узнать ее, а балерины, присутствовавшие на собрании, включая Лепешинскую и Уланову, видели в изменениях, внесенных Якобсоном, как положительные, так и отрицательные моменты — однако же их больше волновал отказ от пуантов и позирование, заменившее действия.

Когда Григорович сел за фортепиано, наигрывая мелодию одному артисту, исполнявшему роль раба-повстанца, он решил, что небольшая часть (совсем «чуть-чуть») партитуры Хачатуряна требует изменения. Это «чуть-чуть» превратилось в полную переработку, начатую без ведома композитора, с применением самых радикальных средств. Хореограф буквально вымарывал целые куски, исключал ненужные ему пассажи и небрежно черкал на полях. Когда Хачатурян узнал о таком надругательстве над работой, принесшей Ленинскую премию — наивысшую из всех наград — и увидел кое-как составленную пробную партитуру, его почти хватил удар. Он не мог обратиться к Чулаки, рисковавшему репутацией, делая ставку на успех Григоровича. «У меня есть предложение, — сказал директор Большого театра коллегам на собрании художественного совета. — Покажите вашу веру в Юрия Николаевича. Вы знаете о его прошлых заслугах и смелом подходе». — «Конечно!» — прокричал голос из толпы[781]. Балетмейстер пытался облегчить страдания композитора армянской водкой, но суматоха продолжалась до тех пор, пока главный дирижер — Геннадий Рождественский[782] — не убедил Хачатуряна довериться Григоровичу[783].