Несмотря на то, что фильм почти весь черно-белый, мастер изначально снимал его, как будто он задуман цветным. Но снимая черно-белый фильм, необъяснимо для артистов и очевидцев придавал особое значение расцветкам: одежд, фресок, украшений, утвари, лиц, драгоценностей, снега и, особенно, интенсивности белого света и глубине черного. Весь мир Эйзенштейна переполнен светотенями. В результате создается впечатление (и не у одного меня), что фильм многоцветный, поскольку белый и черный имеют у режиссера десятки оттенков. В фильме применен каскад гениальных и не воспроизводимых никем больше приемов. Чтобы понять их природу, нужно обратиться к забытым моделям происхождения языка и мышления человечества.

Язык светотени и музыки, в синтезе с особым жестовым, мимическим и пластическим языками тела, не позволяет осознать, что смысл фильма передается зрителю не вербально. Стоит только понаблюдать за изломами тела артиста Н. Черкасова[537] (Иван IV) или С. Бирман (Старицкая), чтобы увидеть, как Эйзенштейн кодирует смыслы фильма их управляемой пластикой. Слово в сценарии и в фильме очень невыразительно, диалоги и монологи, повествующие о метаниях царя и его врагов, вполне сопоставимы с второсортной литературой Костылева и позднего Алексея Толстого. Смысл же проникает в душу зрителя не через слово, а напрямую, минуя барьеры скепсиса, которые выставляет разум на пути к бессознательному. Из работ академика Н.Я. Марра и француза Леви Брюля (они были в домашней библиотеке режиссера) он узнал, что именно так, из нерасчлененного единства, миллионы лет назад рождался язык-мышление человека, его разум. Теперь же новейшие технические достижения, предоставляемые кино, позволяют воссоздать первичный синтез всех искусств-коммуникаций и заставить людей покориться его наваждению. Можно анализировать сцену за сценой в сценарии, перебирать монтажные листы, фотографии декораций и костюмов, фрейдистские рисунки к фильму, кадры самого фильма, и везде нетрудно обнаружить, что Эйзенштейн решает именно задачу синтеза всех искусств на материале кинофильма «Иван Грозный». Это невиданное, изобретенное Эйзенштейном новое регрессивное[538] искусство, которое в большей степени, чем политическая пропаганда, исподтишка искажает истинную картину мира. Разрушает не только вид прошлого, но и панораму настоящего и обозримого будущего. Фильм убеждает основательней, чем научная монография, насыщенная источниками, или цикл лекций, прочитанный острым на язык и мысль В.О. Ключевским. Убеждает тех, кто во всю эту историю впервые окунулся с головой только в зрительном зале. А их всегда подавляющее большинство. Как и сейчас.