Нина Бродская:

Рознер моментально почувствовал мое волнение и поспешил нас сразу же познакомить. Ира выглядела милым, худощавым ребенком. До сих пор я была уверена, что на свете существую только я одна, предмет почти отеческой любви «царя», и не могла представить себе кого-нибудь другого на моем месте. Постепенно детская ревность поутихла. Я обратила внимание на цвет ее глаз, которые были абсолютно разными. Один зрачок был серого цвета, а другой – карий. Я виделась с Ириной несколько дней подряд.

Письмо дочери Ирине на бланке оркестра. Август 1965

Слушательский прием в Одессе в этот раз просто ошеломил. Еврейские песни, почти не звучавшие тогда на отечественной эстраде, сразили зрителя наповал. Ах, эти песни на идиш, песни далекого берлинского детства. Как-то в Казани Нине Бродской очень захотелось большую немецкую куклу с витрины универмага. Кому, как не Эдди было решить этот вопрос. Он поехал на промтоварную базу и, раздобыв для Нины искомую игрушку, напел девушке «Роженкес мит мандлех» («Изюм с миндалем»), которую слышал от матери. А когда заболел и Бродская пришла его проведать, «царь» обратился к своей солистке с просьбой спеть «Тум-балалайку», которую Нина успешно и часто исполняла в концертах. Прозвучала песня, и комок подступил к горлу. Рознер грустно посмотрел на Бродскую и сказал:

– Нинуля! Пообещай мне. Когда я умру, ты приди ко мне на могилу, но только не плачь, а приди в красивом белом платье с цветами и спой «Тум-балалайку».

В ту минуту он будто забыл свой девиз:

«Мальчик, в чем дело, мальчик? Все будет хорошо. Улыбайся! Артист должен улыбаться, даже умирая на сцене».

Всегда подтянутый и бодрый Рознер, с его голливудской улыбкой и незаменимым «Справочником врача», казался человеком, которого не берут никакие хвори. На самом деле «царя» мучила гипертония. Если во время концерта подскакивало давление – помогал горячий компресс на затылок, наскоро приготовленный костюмершей Елизаветой Ивановной Поповой.

«Чудная, чудная девочка!» «Царь» сам выводил своих артисток на поклон.

В такие минуты в памяти возникали «этапы большого пути»: Берлин 33-го года, Варшава 39-го, послевоенные Хабаровск, Комсомольск, Магадан… Михаил Пляцковский принес стихи, на которые Эдди написал новую песню. Получилась красивая лирическая баллада в духе бродвейских стандартов с неожиданными для такой музыки словами:

По стечению обстоятельств песня исполнялась всего однажды – в Мурманске. Но Эдди вспомнил ее в антракте другого концерта. Он едва успел переодеться и собирался сменить обувь, как в гримуборную постучались.