— Я же вам говорю — просто сверяйтесь с картой и спрашивайте. Вперед! Идите и ищите дорогу.

— Но если бы вы приехали в мою страну и я сказала вам — идите и найдите какое-то место в Хартуме, вы бы заблудились. Вот и со мной здесь то же самое.

Колючка вздохнул:

— Слушайте, уже поздно. Мы закрываемся. Я за вас больше не отвечаю. Я уже сказал — вам пора идти.

Переводчик успокаивающе накрыл ладонью мою руку:

— Не беспокойся. Подожди меня снаружи. Я тебе помогу.

Когда мы вышли, было уже девять часов. Старик провел меня к другому зданию, в нескольких шагах.

— Эти люди организуют для тебя какое-нибудь пристанище, — сказал он. — Я сам приехал сюда как беженец, так что знаю.

Я улыбнулась ему:

— Спасибо. Вы так добры…

— Вот, — он вручил мне десятифунтовую банкноту. — Возьми это. Тут немного, но больше не могу. По крайней мере, хоть что-то…

Той ночью меня отправили в приют для беженцев в Кройдоне. Кроме меня в комнате были еще две женщины — из Эритреи[15] и из Буркина-Фасо[16]. Эритрейка Сара, будучи на поздних сроках беременности, заняла нижнюю койку, мне же досталась верхняя. В приюте царила ужасающая атмосфера безысходности. Я чувствовала боль, неустроенность и жгучее разочарование, господствующие в этих стенах. В ту ночь я лежала без сна, думая о доме, о любви и тепле моей семьи, и плакала.

Первые впечатления не обманули меня: это место поистине оказалось юдолью отчаяния. Я быстро выучила правила. Каждое утро мы должны были расписываться в журнале регистрации, чтобы засвидетельствовать свое присутствие. Затем вставали в очередь за завтраком, состоявшим из чая и хлеба. Помимо нашей комнатушки и столовой, пропахшей кулинарным жиром, в приюте имелась еще приемная с двумя телевизорами. Особо заняться было нечем, и единственным способом скоротать время был сон.

Если ты один раз пропускал запись в журнале, тебе выносили предупреждение. Если дважды, тебе угрожали, что выставят на улицу. По крайней мере, теоретически. На практике это не работало. В приюте жил один иракский писатель, потерявший всю семью. Тихий безумец, он по-прежнему был одержим работой и каждое утро, встав спозаранку, расписывался в журнале за всех. Мы вовсе не возражали: он мастерски копировал чужие подписи.

Моя соседка по комнате, эритрейка Сара, быстро взяла меня под свою опеку. В ее стране шла война, и женщины были вынуждены сражаться. Сара бежала из страны, оставив четверых детей и мужа. Я не могла поверить, когда она сказала, что живет в приюте почти год. Министерство внутренних дел потеряло ее дело, и ей пришлось заново подавать заявление о предоставлении убежища. За этот долгий срок Сара сделалась экспертом по всем вопросам приютской жизни, и новоприбывшие обращались к ней за советами.