Новая потеря дорогого человека, прекрасного офицера и джентльмена в полном смысле слова, тяжелым камнем давила мое сердце, и с невыразимо тяжелым чувством я переступал порог квартиры Мишиной вдовы. Но ее не оказалось дома, она только что уехала на кладбище откапывать еще накануне похороненного Мишу, так как предъявленный ей в мертвецкой штабс-капитан Пивоваров оказался вовсе не Мишей, а умершим в один день с ним солдатом-армянином.

Узнав об этом, я помчался на кладбище и застал такую картину: из разрытой могилы вынут был дощатый гроб; когда была снята крышка, то глазам присутствующих представился совершенно голый мертвец с запиской на груди: «Перебежчик Кеворк Саркисов». Этот перебежчик был не кто иной, как Миша. Он лежал немного на боку и как будто ежился от холода… В могиле было сыро, шел мокрый снег. Картина была столь потрясающая, что я буквально не мог прийти в себя много дней… Я ощущал весь ужас могильного холода и злой иронии судьбы.

Наклонившись к Мише, я поцеловал его в ледяной лоб. Так кончил свою жизнь этот доблестный офицер.

Оказалось, что, когда мадам Пивоварова пришла за телом мужа, врачи объявили ей, что необходимо сделать вскрытие, что ей, как врачу, должно быть понятно, что для науки это необходимо и пр. Условились, что назавтра в полдень его похоронят с отданием воинских почестей. На другой день, то есть в день моего приезда, в 12 часов мадам Пивоварова пришла как было условлено. На дворе ждали почетный караул и музыка… и вдруг – одетым в эриванский мундир Миши – оказался чужой. Только после тщательных расспросов и справок удалось установить, что батюшка хоронил по описываемым признакам покойника вчера. Отправились на кладбище, разрыли могилу, и уже свидетелем остального я был сам лично.

В Екатеринодаре я задержался на целую неделю, так как подошло Рождество, а денег получить сразу не удалось. Поместился я вместе с Пильбергом в доме N. Однажды парадную дверь мне открыл сам Густав.: «Знаешь, кого я тебе покажу, пойдем, увидишь», – причем слово «увидишь» он произнес как-то особенно загадочно с каким-то присвистыванием.

Зная все его манеры, я приготовился к сюрпризу, и действительно, не успел я переступить порог нашей комнаты, как попал в объятия Толи Побоевского, только что вернувшегося из Франции после пребывания на Салоникском фронте, куда он уехал в начале революции. Беспрерывной волной полились рассказы то печальные, то радостные; под влиянием последних зарождались светлые надежды на лучшее будущее.

Решено было что 2 января мы вместе выедем в наш Сводно-гренадерский батальон, так как Толя ехал сюда именно с этой целью. Он не заехал даже домой повидать своих родных, которых не видел столько лет.