Прождав два дня парохода, мы наконец попали на прекрасный пароход «Великая Княгиня Ксения», отходивший в Новороссийск. Погода благоприятствовала путешествию, и все было бы прекрасно, если бы Миша не простудился при погрузке. Спустившись в каюту, он сразу слег с повышенной температурой.

Я полагал, что у него началась «испанка», свирепствовавшая в то время в Тифлисе, но оказалось впоследствии, что заболел он воспалением легких.

Два дня мы шли у берегов кавказской Ривьеры, любуясь прекрасными видами Сухума, Сочи, Гагр и Афона и наконец <…> на внешнем рейде Новороссийска прошли мимо потопленных судов нашего Черноморского флота, о котором, как надмогильные кресты, свидетельствовали торчащие из воды мачты потопленных миноносцев…

В Новороссийском порту стояло всего 2—3 парохода и не было обычного оживления большого портового города.

При разгрузке на палубу к нам взошел какой-то офицер, в котором я тотчас же узнал бывшего комиссара всех ударных батальонов прапорщика Иткина. Увидев меня, он подошел справиться, куда я желаю поступить, и выразил уверенность, что я попаду в Корниловский полк[624]. Мой ответ, что я думаю попасть в Сводно-гренадерский батальон, по-видимому, его разочаровал, и он вскоре от меня отошел.

Высадить Мишу в Новороссийске не представилось возможным, пришлось просить капитана парохода оставить больного в каюте на несколько часов.

Сойдя на берег, я готов был плакать от радости: всюду порядок, бодрые русские лица, офицеры в форме, на площадях производятся учения и пр. В комендантском управлении сидели вежливые и предупредительные писаря, документы выданы были моментально… Все это рисовалось воображению как сказка.

Мише я явился в погонах и принес из города и его полушубок с нашитыми на нем нашими гренадерскими погонами. Мое радостное настроение и рассказы о виденном оживили его, и он, собрав все силы, встал, оделся, и мы отправились на вокзал, где поезд на Екатеринодар должен был отойти в двенадцать часов ночи. На вокзале была масса народа, стояла страшная духота, бедный Миша претерпевал страшные мучения, не имея возможности даже прилечь.

Наконец подали состав. С большим трудом удалось втиснуть в поезд Мишу. Какой-то офицер, видя его беспомощное положение, слез с верхней полки и предложил свое место Мише. Я сидел на каком-то свертке на полу. Коридоры вагонов были также забиты едущими офицерами в сидячем и лежачем положении.

Мише сделалось совсем плохо. В Екатеринодаре предстояло сдать его в госпиталь. В вагоне до самого утра шли боевые рассказы: тут я впервые услышал о знаменитом Ледяном походе, о всех ужасах Гражданской войны, о том, что пленных теперь не берут, и т. п. Когда я на чей-то вопрос сказал, что я гренадер и желал бы найти своих, то голос с верхней полки немедленно сообщил мне все подробности о гренадерах. Оказалось, что наша молодежь попала в Марковский полк, где и представлена была одним взводом, но несколько дней тому назад получено было разрешение формировать из всех гренадер отдельный батальон, и формирование это поручено полковнику Кочкину, московскому гренадеру. Формирование первоначально производилось в Екатеринодаре, а сейчас батальон в полусформированном виде перешел на дальнейшее формирование в Ставрополь. Последнее обстоятельство мне было не по вкусу, но делать было нечего. Утром мы прибыли в Екатеринодар, где на вокзале, я обратил внимание, стоял прежний жандарм, только как будто бы в теперешнем жандарме не было того блеска, тех колодок с медалями, того величественного вида старых жандармов, которым они отличались. Как приятно было видеть этот синоним порядка. Я невольно задержался, отводя душу давно невиданным зрелищем.