На улицах повсеместно попадаются неубранные трупы. Страшная картина. Нет сил описывать ее. Скоро сам, пожалуй, стану трупом. Хуже, если ходячим.

Немцы, сволочи, небось, торжествуют. Они ведь знают положение в городе. Лазутчики все еще не передохли [А. К-й].

«Сов. Секретно

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду

28/29 января 1942 г. № 10128

Спецсообщение

В первой половине января, кроме муки, никакие продукты питания в Ленинград не поступали. Завоз в город продовольствия начался с 16 января в размерах, не обеспечивающих полного отоваривания продовольственных карточек населения.

Произведенное с 24-го января увеличение нормы выдачи (400 грамм рабочим, 300 грамм служащим, 250 грамм иждивенцам и детям), при ограниченной выдаче других нормированных продуктов, не улучшило положение населения»[72]. <…>

29 января 1942 года

29 января 1942 года

Вновь побывал на рынке. Пачку горчицы поменял на плитку столярного клея. Пачку табака меняют на 300–400 г хлеба. На черном рынке 100 г хлеба стоит 40–45 рублей, пачка папирос – 15–30 рублей. Но за деньги найти трудно.

Не был в городе целый месяц, говорят, что там кошмар. Нет света, воды, парикмахерские и бани не работают, в домах холод, уборные не работают, прачечные закрыты, трамваи не ходят уже два месяца. От установленных времянок горят 4-6-этажные дома, а тушить нечем – нет воды. Всюду трупы. Поговаривают – есть случаи людоедства. Я счастлив, что живу на заводе, здесь все же лучше [М. К.].

Восстанавливал силы. Отдыхал в тепле у папы и окружен заботой мамы. Отогрелся. Побрился. Жду, когда попаду в стационар. Скучно – есть хочется. Головокружение. Ноги ломит. Но дух бодрый – перспектива светлеет [А. Б-в].

«Председателю исполнительного комитета