— Конечно, самолюбие задевают, но в ответную атаку идти не собираюсь. Во-первых, знаю, что я не великий поэт.

Тут с автором письма полностью согласен. Во-вторых, поэтической славы я ещё не вкусил. Быть может, у меня есть некоторая популярность, но слава — это совсем другое. Кроме того, не думаю, что поэт — если он в самом деле художник — живёт в какие-то периоды: хрущёвский, брежневский и т. д. Такая периодизация может быть у обывателя, но не у поэта. Сегодня, как и в “брежневские” годы, я пою “Журавли”. Всё о том же моя лирика: берегите детей, берегите матерей...

Прожита жизнь, и теперь, оглядываясь назад, вижу: всё, что было связано в моих стихах с политикой, оказалось, к великому огорчению, недолговечным. О многом сожалею. Сожалею, что не написал то, что мог бы написать. Но куда больший грех: писал то, что мог бы не писать...

— Помните у Пастернака: “И тут кончается искусство, и дышат почва и судьба”?

— Пастернак — поэт вечности. В двух этих строках уместился весь смысл поэзии...

— Был ли в вашей жизни случай, когда вы устыдились собственного поступка? Пусть не поступка — хотя бы молчания...

— Было, всё было... Однажды я с женой сидел в Москве в ресторане “Баку” — это напротив моего дома. И вдруг из-за соседнего столика от незнакомых людей получаю такую записку на бумажной салфетке: “Как же так, поэт Гамзатов? Вы до сих пор не написали об афганских “Журавлях”.

Уже шли в мою страну цинковые гробы; ко мне, депутату Верховного Совета СССР, почтальон чуть ли не каждый день приносил горестные письма, а на праведных устах поэта лежала печать молчания. Эта записка на бумажной салфетке и эти письма, облитые слезами, — укор на всю жизнь... Мы сейчас ругаем “тройки”, которые принимали трагические решения в годы репрессий. Но разве не трое-четверо санкционировали афганский поход?

— Простите, простите... Вы же были членом Президиума Верховного Совета СССР. К кому же вы теперь апеллируете? У вас власть от имени народа.

— Да меня никто не спрашивал, отправлять ли наших ребят в огонь. О вводе войск я узнал, как и все, из газет. А люди думают, будто на заседании Президиума было какое-то голосование, и Гамзатов поднимал руку “за”.

— Тогда напрашивается философский вопрос. Может быть, поэт вообще должен быть подальше от власти? Он — властитель дум и сердец, и этого достаточно. Прямая связь с государственными структурами чревата, как видим, конфликтом с собственной нравственностью...

— Нет, лучше пусть будет поэт в органах власти, чем кто-то другой. Всё-таки почти всякий художник — гуманист, душа государства. Ведь у всех государств — сердечная недостаточность. Тяжко только, когда твоим мнением не интересуются».