Он призывал народ сберечь страну, сохранить то, что оставили им предки и тот же СССР — культуру, интернационализм, веру в светлое будущее.

«Как кажется кое-кому, “его время прошло”, — писал Камал Абуков. — Ибо те высокие звания и награды, которых Гамзатов удостаивался по праву, как будто бы потеряли ценность, книги, за которые он получил Сталинскую премию, затем и Ленинскую, якобы ныне также не представляют интереса... Но не повинен поэт в том, что развалилась держава, поруганы идеалы, в которые он верил. А поэмы “Год моего рождения”, “Горцы у Ленина” или же “Горянка” и “Весточка из аула” остаются явлениями классическими, ибо их высокий художественный уровень не способны умалить капризы блудливой политики и маневры флюгерных критиков.

Вероятно, Гамзатов обо всём этом думает, но думает по-своему, со свойственной ему мудростью и не делает из независящей от него ситуации трагедии, не ходит в облике жертвы. Совесть чиста: он творил не во имя славы, а по потребности души.

Ничего не скажешь — тоскливая картина: было гигантское дерево, да срублено. Так ли это? Нет! Бывает, конечно же, что у Гамзатова и батареи холодные зимой, иногда и свет тушится, и телефон барахлит, и книги задерживаются в типографиях дольше обычного, и гонорары выплачиваются с перебоями, и давление поднимается, и настроение паршивое. Но Расул Гамзатов из этого не делает трагедии, ибо он не только поэт, но и философ, не только человек, а мудрый человек. Он живёт, как все, по принципу, заявленному ещё в 1980-е, в пик своей шквальной славы, “Мне отдельного счастья не надо!”».

Иногда, устав от волнений и льющегося со страниц газет безумия, Расул Гамзатов уезжал в горы, в Цада. Истоки оставались лучшим советчиком. И легче становилось на душе.

«МНЕ ВСЕ НАРОДЫ ОЧЕНЬ НРАВЯТСЯ»

«МНЕ ВСЕ НАРОДЫ ОЧЕНЬ НРАВЯТСЯ»

«Когда нахожусь дома, то в окно моего маленького аула стучится весь мир, — писал Расул Гамзатов. — В окно большого мира всегда стучится и мой маленький аул, мой Дагестан. Это значит, что я не могу думать о судьбах страны, о судьбах мира, не думая в свою очередь о жизни моего Цада, моего Дагестана. Такое высокое духовное состояние, в котором нет места собственному любованию, националистической исключительности, свойственно моим современникам, всем советским людям. Чувство интернационализма, “высокий трепет приобщения” к радостям и волнениям народов-братьев, единство которых вечно и несокрушимо, неприятие национализма — вне этого я не мыслю своего существования, не представляю своей работы в литературе».