— Вася, что с тобой? — содрогалась балерина.

— Я не могу понять, почему у меня не решается задачка по химии. Медь же двухвалентный металл!

В другой раз его волновал закон Ома, затем чередование согласных, и так без конца. Балерина чувствовала, что даже в минуты близости он думает порой не о ней, а о проклятом законе Бойля-Мариотта.

Татьяна искала объяснение происходящему и вспомнила однажды свою лагерную подругу, венгерку Каталину. У себя на Родине эта тридцатилетняя женщина писала стихи и научно-фантастические рассказы и была, если пользоваться современной терминологией, диссиденткой. В СССР, куда Каталину послали в командировку, ее, по-видимому с подачи национальной службы безопасности, обвинили в шпионаже в пользу иностранной державы и отправили на десять лет в Сверхлаг. Венгерка обладала мрачной фантазией. В памяти Татьяны оживали ее рассказы, а перед глазами вставал образ Каталины. Вспомнился один страшный рассказ. Огромные черные глаза мадьярки, в которых обычно не замечалось блеска, тогда загорелись. И без того бледное лицо стало совсем бескровным. Зазвучала русская речь с таинственным акцентом:

— В наших домах, на улицах, в лесах, в полях, рядом с нами и в нас самих существует четырехмерное пространство, целый мир. Он не ощутим и не осязаем. Но в нем бушуют страсти и кипит враждебная всем жизнь. Это царство зла, невообразимо гнусный мир. Его владыка ненавидит старую добрую землю. Он похищает дочерей и сыновей земли, калечит души, выжигает сердце, а потом отпускает обратно. Не веришь? — Зрачки Каталины расширились. — Они вернулись и ходят среди нас. Но это уже не люди! Надзирательница Колба — разве это человек? — Речь шла об омерзительной мартышке, которая умела ловко защелкивать наручники на основаниях четырех пальцев жертвы. Наручники, надетые таким способом, вызывали мучительную боль. Колбу не трогали ни крики, ни мольбы о пощаде. Она прекращала пытку, лишь насладившись всласть мучениями жертвы.

— Капитан Грицун, разве это человек? — Грицун был в лагере начальником производственной части и смотрел на женскую зону как на свой гарем. Женщин приводили к нему в служебное помещение за зоной под конвоем. Жизнь остановить нельзя. Случилось так, что одна из наложниц капитана, Ингрида, полюбила своего палача. Это была двадцатидвухлетняя литовская студентка из Каунаса. В Сверхлаг она попала за антисоветскую агитацию и за участие в преступной группе. Ни советы подруг, ни презрение литовской общины не могли оторвать ее от предмета страсти. Ингрида знала одно: «Он хороший и добрый». Наложница оказалась в положении. Связь должна была прекратиться, но женщина вымолила еще одно свидание. Неожиданно появилась жена Грицуна. Она работала медицинской сестрой в госпитале для военнослужащих, занятых на охране лагеря. Супруга сама была не без греха и на шалости мужа смотрела сквозь пальцы. Ее гнев обратился на любовницу. Пользуясь своими медицинскими познаниями, милосердная сестра надругалась и зверски изувечила женщину. Грицун держал. Он бил Ингриду только в лицо. Полуживую ее передали конвою. В лагере она попала в медсанчасть, а ночью добрела до уборной и повесилась. Капитан продолжал служить, а жена — работать в госпитале. Она была передовиком и победительницей в соцсоревновании.