Я ходил по морозному Ленинграду с фотоаппаратом, дня­ми просиживал в музеях, ездил по пригородам. Я полюбил этот город летом, а теперь и зимой. Если бы не ленинград­цы, Ленинград был бы изысканно аристократичен.

Когда я вернулся из Ленинграда, мне позвонил Фирсов и вызвал в дом на ул. Чернышевского. На сей раз он попросил у меня, чтобы я достал ему стихи Холина и Сапгира.

— А чем они вам опасны? — удивился я.

— Вы не знаете, что Холин делал на американской вы­ставке?

— Ничего за этим не кроется. Вы принимаете их слишком всерьез.

— Кто устраивает их стихи в детских издательствах? — до­пытывался Фирсов.

Я категорически отказался отвечать на эти вопросы, ска­зав ему, что, с его стороны, непорядочно спрашивать меня о моих личных знакомых.

— Что вы этим хотите сказать?! — искренне возмутился Фирсов. — Я уверен, что я человек порядочный и занимаюсь нужным делом.

— Хорошо! А почему вы обращаетесь с такой просьбой именно ко мне?

— Могу объяснить, — ответил Фирсов. — Мы предпочитаем сейчас иметь дело с порядочными людьми. У нас так много было неприятностей, и мы не хотим повторять старые ошиб­ки.

Я отказался.

Я стал говорить ему о неизбежности советско-китайско­го конфликта и о том, что преследуя интеллигенцию, власти лишают себя поддержки в будущем конфликте.

— А что, — насмешливо, но не без любопытства спросил Фирсов, — вы думаете, что дело дойдет до войны?

— Думаю, что да. Если вы хотите знать мое мнение, я готов с вами беседовать, но не более того.

Фирсов и его начальство моим мнением не интересова­лись, и меня оставили навсегда в покое. Однажды я встретил Фирсова в трамвае в Черемушках, но сделал вид, что его не узнаю. Встречи с Фирсовым произвели на меня шоковое впе­чатление. Я стал избегать общества, опасаясь дать новый по­вод для давления, но также опасаясь стукачей. Если хотели сделать стукача из меня, то сколько же их кишело в нашем кругу? Я перестал ходить к художникам и поэтам. Первая попытка заняться общественной деятельностью едва не иска­лечила меня, и, только преодолев глубокий страх, я нашел в себе силы прекратить любую двусмысленность в отношениях с ними.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

85

85

В июне 1960 года я решил пойти работать в ЭНИМС к Зусману. Если бы я был русским, я мог бы тут же выйти на работу, но для евреев в ЭНИМСе существовала особая про­цедура. Если начальник отдела хотел взять к себе еврея, он должен был лично идти за разрешением к Владзиевскому, директору института. Еврейский вопрос имел в ЭНИМСе ог­ромное значение. Здесь работало много евреев и полуевреев, пределом мечты которых была должность заведующего лабо­раторией. То, что Зусман занимал должность заведующего от­делом, представляло собой не правило, а исключение. Владзиевский этим пользовался и окружал себя именно еврея­ми. Они ему не угрожали, и он нарочно стравливал их с русскими. Зусман, умный одессит, тоже не боялся принимать евреев. У него было абсолютное положение. Он имел Сталин­скую премию.