Приговор окончательный и обжалованию не подлежит: расстрел.

Протокол судебного заседания Военной Коллегии

И не мешкая, 24 января на бланке Военной Коллегии (Москва, ул. 25 октября, д. № 23) Ульрих подписывает совершенно секретное указание «КОМЕНДАНТУ НКВД СОЮЗА ССР Немедленно приведите в исполнение приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 24-го января 1940 года в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — расстрелу».

И далее поименовано около двадцати человек. Точное число я не могу привести, поскольку в предоставленной мне ксерокопии списка вместе с порядковым номером была сохранена только фамилия отца. Впрочем, указанное приблизительное число мало отличается от 17-ти, что относится к аналогичному полному списку, на который мы ссылались в главе «Евдокимов».

Итак, семнадцать. За один день осудить к смерти семнадцать человек! И это не какая-нибудь «тройка» или ОСО, а высший судебный орган, чьи решения считаются эталонными. Что ж, таковыми они и были, можно ли после этого удивляться произволу «троек».

В том смертном списке отец шел девятым.

Ульрих: расстрелять немедленно. Указание коменданту НКВД

Далее читаем справку о том, что приговор приведен в исполнение 25 января, акт хранится в особом архиве, том № 19, лист № 49.

Справка о расстреле Ежова отличается от последней лишь датой (4 февраля) и номером листа— 186, т. е. за десять дней этот номер увеличился на 137 покойников.

Свое последнее слово Ежов закончил так: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»⁵. Чтобы подобную фразу произнес отец — представить себе не могу. УЖ очень любые крайности, патетика, фанатизм были чужды его натуре. А вот Ежов, мне кажется, говорил искренне. Как верный пес служил он своему хозяину и богу — главному Пахану, таким и умер.

Можно рапортовать: очередное задание великого Сталина выполнено точно и в срок. Предыдущее руководство НКВД ликвидировано в январе — феврале 1940 г.

В своей «Номенклатуре»¹⁶. М. Восленский пишет: «Но не подлежит сомнению, что ликвидация Ежова была осуществлена с непривычной мягкостью, можно сказать — нежностью. Не было проклятий в газетах… Не было элементарных репрессий в отношении родственников…»