Сегодня день годовщины смерти ее возлюбленного, Яна. Она хотела остаться у себя в комнате, зажечь свечи перед его портретом и, глядя на него, на его славное лицо, предаться воспоминаниям об их счастливой и беспечной жизни. Но Антонина Ивановна не разрешила ей.

Ужасный вечер! Это один из тех вечеров, когда всех обитательниц этого дома охватывает безумная тоска, страх перед будущим, раскаяние, и из темных углов выплывают картины детства и милые образы — отца, матери, сестер и братьев. Пытка!

"Хоть бы скорее, — думает каждая, — пришли гости. Они внесли бы новую струю и отлегло бы от сердца".

Но гости не идут. А дождь все хлещет да хлещет, ветер яростнее рвет ставни, и Макс в грязном пиджаке, помятом котелке и со своим неизменным флюсом, в углу, в тени наигрывает на рояли pianissimo какой-то ноющий романс.

— Эх! Тосковать, так тосковать! — воскликнула Катя и обратилась к Максу: — Играй, пожалуйста, "Разлуку".

— "Разлуку"! "Разлуку!" — подхватили несколько голосов.

Макс мотнул головой и заиграл столь близкую страдающей душе проститутки — "Разлуку".

Убийственный мотив! Если внести его в разгар какого угодно празднества, бьющий фонтаном смех обязательно умолкнет, искры в глазах потухнут, рука, подносящая бокал с нектаром, повиснет, уста сомкнутся и голова поникнет…

Кто-то прощался с кем-то, рыдал на груди, давился слезами, а рядом — заливались бубенчики, горячие кони храпели, коренной рыл копытом землю, ямщик — лихой парень в шапке с павлинным пером — с трудом сдерживал их. Ну и кони! Не кони, а ветры буйные-залетные, что гуляют по степи! Но вот ямщик гикнул, опустил вожжи, кони понеслись, засверкали спицы и слились в четыре солнца, взвилось серое облако, и на том месте, где стояла тройка, лежала женщина вся в черном и билась в истерике.

Эта тройка — все. И молодость, и надежды, и вера, золотые сны, покой, счастье, радость, семейный уют, близкие…

Где теперь эта тройка?! Где?! Где?!..

Девушки заметались сильнее в своей клетке, кто-то заломал руками и звонко хрустнули пальцы, а в темном углу, у окна послышалось глухое рыдание.

Вдруг кто-то сорвался с кушетки. Это сорвалась Матросский Свисток. В ней нельзя было теперь узнать прежнюю веселую и игривую Лелю. Она была само отчаяние.

— Да перестаньте, дьяволы! — крикнула она истерично и ругнула девушек по-площадному. — Как в воду опущенные ходят! Точно мертвец в комнате! Эй, ты! Иерусалимский дворянин! Брось "Разлуку", а не то задушу тебя!

Макс бросил "Разлуку" и заиграл еще более тоскливый мотив собственной композиции. Вун-Чхи называл этот мотив иеремиадой и, когда тот заводил его, он красиво мелодекламировал: