— Сима! — глухо позвала Катя.
Сима сидела у зеркала и дремала.
— Что? — спросила она, подняв отяжелевшие веки.
— Расскажи, как хоронили Бетю.
— Да что тут рассказывать… Ну, вынесли ее из больницы. Гроб деревянный, белый, с большой трещиной. Понесли ее на новое кладбище, опустили в яму и засыпали.
— А яма глибокая?
— А тебе на что?
— Так.
— Вун-Чхи, говорят, был?! — отозвалась Тоска,
— Да! Пришел как раз когда засыпали ее, пьяный. Упал на могилу, бил себя в грудь и кричал: "Святая! Злосчастная дщерь Иерусалима! Иорданский цветок! Сестра моя! Кланяюсь всему человеческому страданию!"
— Хороший он человек!
— Душевный!
Наступило молчание, и слышно было только, как скрипит и гнется под ногами девушек зеркальный паркет, шлепанье по лужам на улице дождя, сдавленные вздохи, отрывистые слова и иеремиада Макса.
— Когда мы проходили по Преображенской с гробом, — протянула сонно Сима, — какой-то извозчик, красный такой, толстый кацап смеялся и тыкал в меня и Розу кнутом.
— С…..! — выругалась Катя.
И снова водворилось молчание.