30 апреля 1910

Прочел я в шестой раз «Войну и мир». Я искусство вообще, литературу в частности считаю просто виньеткой, и как-то, ей Богу, не могу назвать музыканта или художника великими, хороши и только. Но Толстой исключение. Толстой вовсе не «литератор», вот те самые, которые теперь съезд устраивают. Толстой жил и живет, и вовсе не живет тем, что пишет, а наоборот, пишет о том, чем живет. Толстой тем и хорош, потому я его и великим назвать могу, что он не виньетка, а жизнь. Я говорю донельзя откровенно: и Пушкиным, и Достоевским я доволен, люблю их, но очень часто позевываю, а вот Толстого читаю шестой раз, а, ей Богу, через год опять примусь. Толстой – это сама жизнь, и никакой схемы.

14 июня 1910

Кончил сегодня «Илиаду», насилу одолел, да великá, но, говорю откровенно, и вели́ка. ‹…› Перед мною сейчас вот лежат «Три мушкетера» и «Илиада». ‹…› …и Дюма и Гомер оба повествователи деяний, поступков, и в этом они схожи, но также схожи, как глиняный болван с мраморной статуей ‹…› Существует какое-то тонкое, неосязаемое отношение, важна не сама величина, а отношение, кроме числителя выступает на сцену какой-то неведомый, но всеми ощутимый знаменатель. И в «Илиаде» этот-то знаменатель и ценен особенно. ‹…› за словами Дюма кроется столь многократные повторения на все лады того же, что знаменатель обращается в ∞, а сами слова в 0. ‹…› Илиада «общее место» со знаменателем 0. Спасение от Дюма, спасение от пошлости в прекрасном чистом первоисточнике пошлости «Илиаде». Я не нашел в «Илиаде» того, что нахожу я в Гете, Пушкине, Толстом, все они от другого начала, они равноправны с Гомером. Но, ей Богу, ведь от Гомера же, ни от кого-нибудь другого пошли Дюма, Булгарины, Соловьевы, Пинкертоны. И, только прочитав Гомера, понимаешь, что вся беда именно в том, что мысль повторенная есть пошлость. Для меня, для других Гомер – великий пошляк, но дело-то в том, что не потому он велик, что пошл, а потому пошл, что велик; а это ведь уж вина наша. Великое от Гомера, а «пошлое» от нашего преклонения перед ним.

7 ноября 1910

Толстой – умер. Прозвучали последние стоны великой поэмы. Нет больше Толстого, порвалась великая цепь, не осталось больше «великих», Державин, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский и Толстой. Весь девятнадцатый век прожили люди на фоне «великих». С Толстым фон этот исчез. Толстой наш последний и великий бог. Смерть Его символ, символ яркий, очевидный. Мы в поле, в открытом поле, все ясно, гладко, пусто, последняя легенда, сказка улетела, а была живая, всеми чувствуемая сказка. Толстой – гений, и, что главное, очевидный, осязаемый. Если в Лермонтове, а иногда и в Пушкине, колеблешься, то здесь никогда, это Монблан, он велик, и этим сказано все. Пушкин был «поэтом», Тургенев – «писателем», Достоевский «психологом», Толстой был «творцом». Подобные Пушкину есть, Толстому нет, он один.