24 марта 1911

Баратынский во многом антитеза Пушкину. Если бы я был поэтом, я был бы Баратынским. Пушкин – поэт отражающий, Баратынский – поэт преломляющий. Вся философия Пушкина – поэзия, вся поэзия Баратынского – философия. «Твори прекрасное, и пусть другие ломают над ним голову», – коротко и ясно сказал Баратынский Пушкину. Сам же свою поэзию он рассматривал «философически».

31 июля 1912

Прочитал Novalis’a и доволен. Для немцев и этого достаточно. Novalis и Hofmann это уже сила. Novalis странный и даже смешной, поэт, хотевший быть философом, философ, хотевший быть поэтом, в сущности, не бывший ни тем ни другим, горевший платоническим жаром к поэзии, к философии и даже к… математике. Есть искры самой глубокой истинной поэзии, есть искры и глубокой философии, много воды, риторики. В сущности, весь Novalis понятен из своей несчастной биографии. Много, конечно, осталось и немца, но глубокая религиозность совсем в духе не немецком. В афоризмах много хорошего, много нашел «своего», есть понимание «эстетизма» поэзии и науки. Novalis’у предстояло или заглохнуть, или перерасти Goethe. Он умер в начале дороги и тем дал еще особый искренний оттенок своим творениям.

30 ноября 1912

Открытие для меня самое поразительное: по существу своему Чехов был вторым Пушкиным; та же абсолютная честность, правда и полная внутренняя свобода. Быть и изображать у Пушкина и у Чехова 2 вещи разные. Абсолютный оптимизм в жизни – вот черта Чехова, по своей натуре Чехов такое же солнце, как и Пушкин. Удивительно хорошая книга, эти чеховские письма, лучше он не писал ничего.

25 июня 1915

У меня кроме «Фауста» лежат еще «Драматические сцены» Пушкина, их я проглотил вчера на сон грядущий. Пухлый Фауст и тщедушные драмы Пушкина, невольно произносишь Сальери и Моцарт. Я знаю, что Гете не Сальери. Фигура Гете грандиозна, Пушкин – человек, но тем самым удельный вес моцартизма куда выше у Пушкина, чем у Гете. «Фауст» Гете и «Фауст» Пушкина – вот он пробный камень. Ф[ауст] Пушкина так прост, классичен и глубок. «[Фауст] Мне скучно, бес. [Мефистофель.] Что делать Фауст, такой вам положен предел» – в этом вся трагедия пушкинского Фауста. Знание – скука, бесконечная, безысходная – остается путь преступления. «Все утопить», на этом и гибнет Фауст Пушкина. Но вот Ф[ауст] Гете – тучный, тяжелый, нелепый, иногда поразительно глубокий, иногда глупо-смешной. Ф[ауст] Пушкина – Аполлон Бельведерский во всей его красоте и глубине. Ф[ауст] Гете – пирамида Хеопса, грандиозная, сложная, таящая сокровища, но нелепая. И я предпочитаю Пушкина.