О том, что Торжественный полонез (или Польский) занимал мысли Глинки, говорит и то, с каким упорством он занимался его «продвижением»^{529}. В марте 1856 года он просил Бартеневу передать государыне императрице, что сочинил Польский для нового императора. Это была, по его словам, «скромная, но усердная лепта». Он торопил Бартеневу с этим делом, ссылаясь на свой отъезд: «Время мне дорого, доктор отправляет меня за границу, а мне было бы крайне прискорбно уехать, не повергнув к священным стопам монарха искреннего доказательства моих верноподданнических чувств»[720].

Параллельно посвящение и просьба об исполнении Польского передавались также и по официальным инстанциям — через официальное письмо, сочиненное Глинкой при поддержке Дмитрия Стасова, знатока подобных писем, предназначенное для министра императорского двора В. Ф. Адлерберга. Согласно принятой процедуре, было устроено прослушивание Польского, о чем сохранились официальные документы. Глинку во всех бумагах называют неизменно «известный композитор», что подчеркивало его высокий статус. Прослушивание прошло успешно, и в конце июля Александр II приказал играть его Польский на балах во время коронационных торжеств, проходящих, как всегда, в Москве. Его музыка звучала в августе и сентябре 1856 года.

Глинке, как и прежде, было важно, чтобы его имя знали при дворе и чтобы его музыка звучала в царской семье. Он заботился о том, чтобы у фрейлин императрицы были его романсы. Он посылал их разные издания Бартеневой, княгине Юсуповой и семейству Нарышкиных.

Но коронация воспринималась как исключительный случай. Михаил Иванович выражал патриотические чувства и преклонение перед новым правителем своей музыкой. Исполнение на торжествах его произведений поддерживало символическую связь с монархом, а потребность в этом ощущал каждый русский дворянин. Посвящая свое творение помазаннику Божьему на земле, он выполнял свой дворянский долг — долг службы и долг чести.

Помимо этого, Александр I просто нравился Глинке как человек. «Мягкий, добрый, снисходительный» — так о нем говорили современники[721], что было высшими добродетелями для композитора. В этом случае его посвящение нельзя считать церемониальным ритуалом или светской традицией. Композитор тем самым искренне выражал свои чувства, которые трудно передать словами, не «скатившись» в банальность.

К приезду императора и коронационным торжествам Москва ожила. Был восстановлен московский Большой театр, сгоревший в марте 1853 года. Приехали оперная Итальянская труппа и лучшие балетные силы. Выступала с большим успехом хоровая капелла под управлением князя Ю. Н. Голицына. Тема взаимной любви царя и народа муссировалась не только в прессе, но и визуализировалась во время торжеств — к празднествам допускались все сословия. В процессию, сопровождавшую императорскую фамилию и официальные делегации, следовавшую к собору, впервые были включены представители крестьянства. 17 сентября празднества завершились невероятными фейерверками на Лефортовом поле. Символично, что фейерверки образовывали в небе абрис нового памятника Ивану Сусанину в Костроме. Действие происходило под звучание каватины из «Жизни за царя».