Его он тоже отправил к Бернардту на публикацию, но цену уже снизил до 50 рублей серебром. Булгакову он писал об издателе: «…напомни ему, что я отнюдь не отказываюсь от благостыни, что-де мне платят обыкновенно по 50 р[ублей] с[еребром] за каждый романс»[715]. Эти деньги пригодятся в поездке. Но странным образом этот романс был почти одновременно напечатан в Петербурге — Деноткиным и Стелловским, в Москве — Юлием Ивановичем Грессером. Теперь каждый издатель стремился печатать все новые сочинения русского классика, которые сразу же раскупались.

Перед отъездом за границу по настоянию Стасова и Шестаковой Глинка сделал свой портрет с помощью нового изобретения — фотоаппарата. Автором фотографии был знаменитый Сергей Левицкий^{528}, считавшийся лучшим мастером фотоискусства. Он был одним из первых профессионалов фотографии в России. Получившийся портрет понравился композитору. Он точно изображал то, как он сам себя ощущал. На фотографии мы видим седовласого пожилого мужчину, уверенного в себе, строгого, без тени улыбки, и смотрящего вдаль.

Уехать навсегда?

Уехать навсегда?

Наконец настал день отъезда. Людмила Шестакова вспоминала, что проводы композитора были тревожными. По крайней мере, она сама так их воспринимала. Долго ждали Владимира Стасова, который непременно хотел попрощаться со своим кумиром. Глинка же нервничал, так как хотел скорее отправиться в путь.

Она приводит известную историю прощания на границе, которая сама по себе превратилась в миф, еще более усилив образ странствующего разочарованного музыканта.

Согласно версии Шестаковой, они со Стасовым сели в карету. Доехали до границы. У заставы Глинка вышел из кареты, чтобы проститься с провожающими.

Потом плюнул на землю и сказал:

— Когда бы мне никогда более этой гадкой страны не видать!

Сегодня проверить достоверность этой истории невозможно. Точно одно, что подобная ситуация, согласно воспоминаниям Шестаковой, происходила несколько раз, первый — в Варшаве и вот теперь — в Петербурге. Несмотря на это, Глинка возвращался в «эту страну», олицетворением которой стал Петербург, город, в котором он не мог жить, но без которого ему жить было невозможно. Воспоминания о мучениях, связанных с разводом, сплетнями и обсуждениями его личной жизни, все еще были сильны. Надо заметить, что в эти годы покинуть Петербург мечтали многие близкие друзья композитора. Одоевский мечтал уехать из столицы, замечая в дневнике 11 марта 1862 года: «Здесь нужны две вещи: здоровье и деньги, а у меня нет ни того, ни другого»[716].