Сначала я её не понял. Не понял, может, потому что не хотел понимать. Разум просто не воспринимал такие слова.

Она говорила, что это так больно.

Что это такое?

Быть такой ненавидимой — за что?

Что она сделала? спросила она. Она действительно хотела знать. Какой грех она совершила, чтобы заслужить такое обращение?

Она просто хотела остановить боль, сказала она. Не только для неё, для всех. Для меня, для её матери. Но она не смогла остановить это, поэтому решила исчезнуть.

Исчезнуть?

Без нее, сказала она, вся пресса исчезнет, и тогда мне не придётся так жить. Нашему нерождённому ребенку никогда не придётся так жить.

Это настолько ясно, твердила она, это так ясно. Просто перестану дышать. Перестану существовать. Это всё происходит, потому что существую я.

Я умолял её не говорить так. Я пообещал ей, что мы справимся, найдём выход. Тем временем мы найдём ей помощь, которая ей нужна.

Я просил её быть сильной, держаться.

Невероятно, но, успокаивая её и обнимая, я не мог полностью перестать думать как гребаный член королевской семьи. В тот вечер у нас была помолвка в Сентебейле, в Королевском Альберт-холле, и я продолжал говорить себе: мы не можем опоздать. Мы не можем опоздать. Они сдерут с нас шкуру живьём! И во всём будет виновата она.